Как мы уже писали, Лев Николаевич был не только большим любителем лошади, но и знатоком ее: он часто навещал известный рысистый завод своего брата С. Н. Толстого при селе Пирогове, недалеко от Ясной Поляны, и некоторых кобыл, как, например, Жолдобу, он так хорошо запомнил и, видимо, так ценил, что через много лет, создавая тип замечательной рысистой матки, старейшей и лучшей в табуне, в котором служил под конец своей жизни Холстомер, назвал ее этим именем. Увлекался Толстой и степными лошадьми -- башкирами и киргизами, приводил их и в свое тульское имение, устраивал для них скачки с кровными и полукровными лошадьми и был сам превосходным ездоком и ездил верхом до глубокой старости. Имел он также в своем самарском имении и большой косяк кобыл, жеребцов, для которого лично покупал у знакомых коннозаводчиков и в Москве, и об одной такой покупке я сообщу здесь со слов кн. Д. Д. Оболенского, стараясь по возможности точно передать рассказ князя так, как он мне его когда-то сообщил.
Однажды зимой в Москве Л. Н. Толстой зашел утром к кн. Д. Д. Оболенскому в гостиницу "Дрезден" и просил князя посмотреть и высказать свое мнение о рысистом жеребце, которого Толстой облюбовал для своего самарского имения, где заводил тогда большой косяк кобыл. Толстой стал описывать формы жеребца, подчеркнул, что он вороной масти, очень густых и капитальных форм, имеет волнистую гриву и такой же хвост, словом, так жизненно и ярко описал на словах виденную им лошадь, что она как живая представилась в воображении Оболенского! Князь говорил мне, что Толстой так увлекся, описывая ему формы жеребца, и так их ярко и красиво описал, что у Оболенского невольно родилось представление о том, что эта лошадь, вероятно, происходит из знаменитого Синявинского завода и породы его Ларчика, так как описание Толстого вполне подходило под тот установившийся тип детей Ларчика, которыми когда-то славился Сенявинский завод. Оболенский поспешил высказать Толстому свои предположения, на что Толстой ответил, что он еще не видел аттестата, но что мещанин, владелец жеребца, обещал на завтра достать аттестат. Тут же решили и условились на другой день ехать к мещанину смотреть лошадь. Жеребец оказался не только завода Л. И. Сенявина, но и действительно сыном знаменитого хреновского Ларчика. "Однако вы знаток",-- сказал Толстой Оболенскому, просматривая аттестат, и тут же купил лошадь. Не отрицая глубоких познаний в лошади кн. Оболенского, мы от себя позволим добавить, что, конечно, надо было быть Толстым, чтобы так описать лошадь, дабы она не только как живая предстала в воображении Оболенского, но и это описание позволило князю угадать ее происхождение!
Как видим, Толстой был большой знаток лошади и тем не менее, когда он отделывал свою повесть о пегом мерине, то по его просьбе А. А. Стахович, как он сам об этом писал, послал ему специальные сведения о Хреновском заводе 1803 года и также сообщил происхождение Холстомера, которое Толстой забыл. Очевидно, что, работая над Холстомером, Толстой переживал свои коннозаводские впечатления и мастерской рукой запечатлел их в этой повести. В воспоминаниях А. А. Стаховича находим еще следующие строки о том, как писался Холстомер: "Мой сын рассказывал мне, как при нем, заканчивая повесть, Лев Николаевич говорил, что после тяжелого труда, многолетних писаний философских статей, начав писать литературную вещь, он легко и вольно чувствует себя и, точно купаясь в реке, размашисто плавает в свободном потоке своего творчества.
Когда Толстой писал смерть Холстомера, мой сын стоял за его стулом и с восторгом следил, как ложились на бумагу чудные строки... а гениальный писатель с улыбкой говорил: "Вот вам петушок, еще петушок" -- как говорят детям, складывая и отдавая им бумажные петушки. Т. Л. Сухотина-Толстая передавала мне также, что когда Лев Николаевич по просьбе своей жены Софьи Андреевны стал внимательно и с любовью прорабатывать всю повесть наново, то в это время в Ясной Поляне гостили дети А. А. Стаховича: Софья Александровна и Михаил Александрович, и Лев Николаевич постоянно поручал Михаилу Александровичу Стаховичу делать своему отцу письменные запросы относительно разных подробностей жизни и уклада конного завода, и между Ясной и Пальной завязалась деятельная переписка.
Так добросовестно и внимательно относился к своей художественной работе Толстой, и частное рысистое коннозаводство должно гордиться тем, что прародителя всех конных заводов, знаменитого Холстомера воспел в своей повести Лев Николаевич Толстой.
Мы уже упоминали о том, что Сверчков много раз писал Холстомера и наконец в 1891 году на закате своих дней создал замечательное произведение, большую картину, изображавшую табун рысистых маток, где центральной фигурой является именно Холстомер. Картина изображает пастьбу табуна, в который попал под конец своей страдальческой жизни старый мерин. Он стоит одиноко, направо в углу картины, и невольно притягивает к себе внимание зрителя. Сверчков изобразил его таким, как описал его нам Толстой: наевшись до отвала травы, он задремал, брюхо его отвисло, ребра выдаются, уши беспомощно опущены, губа отвисла, он весь в побоях и пролежнях, масть его стала грязно-буро-пегой, с загрязненной репьями гривой, глубокими старческими впадинами над глазами, разбитыми и искалеченными ногами и жидким вытертым хвостом. Тип Холстомера разработан Сверчковым замечательно и навсегда останется в иппической живописи как лучшее изображение Холстомера в старости. У ног мерина брошено его седло, и поодаль табунщик Нестор закуривает свою трубочку. Нестор одет в казакин, туго подпоясан ремневым поясом с набором, и кнут его захлестнут через плечо. В этой фигуре Сверчков создал замечательный собирательный тип, согласный с изображением Толстого,-- тип охотника-табунщика, которые ныне перевелись на Руси... Небольшая мочажина протянулась от середины луга и теряется вдали. Караковая кобылка, балуясь, тянет из нее воду, и весь табун на рысях подходит к мочажине. Вдали за табуном виднеется верхом с высоко поднятым в правой руке кнутом второй табунщик Васька, по-видимому, только что завернувший ушедший было табун; налево на картине две замечательные по своей красоте кобылы: очевидно, молодая Атласная, которая по ходу щиплет травку, снимая лишь одни верхушки, и за ней, гордо подняв голову, бежит на рысях белая красавица кобыла; тут же спугнутый зайчонок, заложив назад уши, удирает во все лопатки... Старуха Жолдоба идет впереди табуна, и прекрасно переданы ее формы -- старой, много пожившей и много жеребившейся матки. Вдали за рекой на чалой лошадке едет с мешками на мельницу мужичок, и шалунья бурая кобылка, отделившись от табуна, высоко подняв хвост султаном и оглашая задорным ржанием окрестную тишину, гордой рысью бежит ей навстречу... Изображенные на картине матки табуна, а их двадцать пять, являют нам лучшие типы орловской породы. Кто хоть раз увидит эти фигуры, уже никогда их не забудет. Чтобы написать табун таких маток, надо было видеть и знать наши лучшие рысистые заводы начиная с Хреновой, как их видел и знал Сверчков. Работая над этим табуном, создавая тип каждой отдельной кобылы, Сверчков, несомненно, весь жил в воспоминаниях: ему грезились орловские кобылы еще старой Хреновой, перед ним в воображении проплывали болдаревские, воейковские, толевские и тулиновские лошади и, может быть, целые табуны этих славных заводов. Отсюда связь табуна на Холстомере с коннозаводскими портретами Сверчкова, ибо, не напиши художник на своем веку портретов и не побывай на многих заводах, задача создания подобного рысистого табуна маток была бы неисполнимой... А вверху над табуном, в голубом небе, в кудрявых розовых облаках разгорается свет утренней зари и освещает еще несбитые луга, покрытые росой и паром ржаные поля, уходящие к реке, и мелкий, но частый луговой кустарник. Таков сюжет этой замечательной картины. Каково же красочное впечатление, оставляемое этим самым большим полотном Сверчкова, написанным им в последние годы его жизни, а именно в 1891 году, то есть тогда, когда художнику было уже 74 года? В этой картине вы не найдете ни яркости и многосложности колорита, ни динамизма краски, ни, наконец, бурного движения, то есть всех тех характерных признаков, которыми отличаются произведения, написанные художником в 60-х и 70-х годах -- в эпоху расцвета его таланта. Можно подумать, что вместе с годами для художника погасли и краски живописи или, точнее, перешли смягченные, полные высокого благородства цвета старости в симфонию серебристо-бледно-зеленых тонов, так стройно сливающихся в один сплошной и гармоничный аккорд. Таково красочное впечатление от этой картины, и если мы теперь перейдем к композиции, то и здесь вынуждены отметить, что композиция, сложная и интересная, выдержана верно и замечательно хорошо. Кроме того, в этом произведении нет никаких "выигрышных", так сказать, привычных приемов, столь неизбежных у знаменитых, старых и много поработавших мастеров, так что и в этом отношении Сверчков на склоне лет создал замечательное произведение, которое является лебединой песней в его творчестве.
Приведу здесь со слов П. В. Сверчковой, жены Николая Егоровича, интересные подробности и рассказ о том, как в одну ночь Сверчковым была создана вся композиция этой картины. Вот что рассказала мне об этом жена художника. Однажды, проснувшись поздно ночью, Поликсена Владимировна увидела, что Николай Егорович еще не ложился. Испугавшись и подумав, что с ним что-нибудь случилось, она наскоро оделась и спустилась вниз в мастерскую, где с вечера остался ее муж. И вот что она увидела: Николай Егорович сидел, задумавшись, перед мольбертом, с углем в руках, направо на столе лежала раскрытая книга и догорала лампа, а на мольберте стоял большой холст, на котором была уже закончена композиция табуна. Итак, Николай Егорович, читая повесть Толстого о пегом мерине и переживая давно минувшее, в одну ночь нарисовал своего Холстомера и в живописных образах увековечил нам лошадиные типы, созданные гением Толстого.