Маршировка сразу пошла какъ нельзя лучше.
За что же солдаты любили Егорыча, который и затрещины раздавалъ и поворовывалъ? А за то, что онъ умѣлъ пожалѣть солдата, да такъ пожалѣть, какъ, можетъ быть, и не снилось нынѣшнимъ иногда самымъ корректнымъ и самымъ просвѣщеннымъ командирамъ. Есть командиры, по виду очень дѣльные, которые совершенно серьезно воображаютъ, что достаточно накормить солдата, обставить его трудъ законными требованіями, налагать на него только законныя взысканія и т. д., чтобы этотъ человѣкъ тотчасъ же стадъ васъ обожать. Дѣйствительно, -- сразу кажется, что всѣ симпатіи солдата, избавленнаго отъ разныхъ обидъ со стороны руководителей старой школы, тотчасъ же должны обратиться къ офицеру, который заступился за его права; но такое заключеніе не всегда вѣрно: во-первыхъ -- вы можете все это продѣлывать, нисколько не любя солдата, а любя только собственную служебную репутацію, и этой нелюбви вы никогда не скроете: каждое ваше дѣйствіе, каждый вашъ жестъ и даже взглядъ будутъ показывать солдату, что вы ему совершено чужой человѣкъ; во-вторыхъ -- есть высшія, общечеловѣческія обиды, которыхъ не въ состояніи предусмотрѣть никакая инструкція и которыя угнетаютъ солдата гораздо больше, чѣмъ урѣзываніе порцій или какія-нибудь незаконныя требованія. Самый честный и просвѣщенный начальникъ, самъ того не замѣчая и даже считая себя благодѣтелемъ своихъ подчиненныхъ, непремѣнно будетъ наносить солдату такія обиды, если въ его дѣятельности мало участвуетъ сердце. Эти обиды заключаются главнымъ образомъ въ пренебреженіи къ подчиненному, какъ къ человѣку; въ оскорбительномъ тонѣ обращенія съ нимъ; въ равнодушіи къ его простымъ нуждамъ, не предусмотрѣннымъ инструкціей; въ брезгливомъ отношеніи къ его простому (по-вашему -- грубому) нраву, обычаямъ и національнымъ привычкамъ... Что говорить -- скверныя вещи рукоприкладство и воровство, и ихъ надо искоренять безпощадно; но исторія показала, что они не разрушаютъ военную семью при наличности другихъ положительныхъ качествъ; а вотъ отношеніе къ человѣку, какъ къ номеру, подсѣкаетъ въ корнѣ преданность людей къ своему начальнику.
Егорычъ умретъ или падетъ въ бою -- за него будутъ солдатики молиться Богу, а про васъ скажутъ:-- "ну, что-жъ, убили,-- другого назначатъ,-- не бѣда".
Иногда холодомъ вѣетъ отъ отношеній къ солдатамъ самаго строгаго законника.-- "Какой мундиръ выдали умершему солдату для похоронъ?" спрашиваете вы фельдфебеля.-- "Второй срокъ".-- "Сколько я разъ говорилъ, что, по положенію, слѣдуетъ выдавать третій! взыскать съ каптенармуса". Все это въ высшей степени законно, согласно съ приказами, но вмѣстѣ съ тѣмъ и глубоко неприлично. Люди никогда-не простятъ вамъ такого холоднаго отношенія къ войсковой семьѣ, и тотъ самый солдатъ, который покрывалъ продѣлки Егорыча, съ наслажденіемъ выдастъ васъ съ головой.
Такое ли впечатлѣніе производитъ смерть солдата на старика Егорыча? Вы видите прекрасныя, исполненныя религіозной поэзіи, морщины печали на его лбу и какое-то особенное недоумѣніе, которое всегда замѣчается въ семьѣ, пораженной печальнымъ событіемъ.
Получивъ извѣстіе о смерти солдата, Егорычъ осѣняетъ себя широкимъ русскимъ крестомъ и, въ знакъ уваженія къ покойнику, прерываетъ на время занятія. Дѣлая нарядъ на похороны, онъ распоряжается какъ родной, и въ ласково-смиренномъ тонѣ его голоса вы узнаёте тотъ самый тонъ, которымъ родители отпѣваемаго покойника разговариваютъ съ церковнымъ причтомъ.-- "Тамъ же свѣчей возьмешь, говоритъ онъ каптенармусу,-- да вотъ отдать рубль священнику" и т. д.
А вотъ и другой примѣръ. Солдатъ провинился, сдѣлалъ важный проступокъ; вы брезгливо его допрашиваете и отдаете холодное приказаніе объ арестѣ, а иногда на прощанье прибавляете еще жесткое слово: "ну, что-жъ,-- арестантомъ будешь; самъ виноватъ,-- туда тебѣ и дорога". Ну, а Егорычъ, можетъ быть, и побьётъ въ сердцахъ провинившагося, но, провожая изъ роты подъ арестъ, непремѣнно смягчится; а когда солдатъ скажетъ: -- "виноватъ, Иванъ Егорычъ", онъ уже съ большимъ участіемъ отвѣчаетъ ему:-- "Что-жъ подѣлаешь, -- вижу, что виноватъ... нѣшто мнѣ самому не жалко?.. учишь, учишь васъ, дураковъ,-- просто мочи моей нѣтъ съ вами"...
Но этимъ не кончалось. Егорычъ непремѣнно навѣщалъ арестованнаго и между ними происходилъ, примѣрно, такой разговоръ:
-- Эхъ, братъ, Семеновъ,-- жалко мнѣ тебя, и рота жалѣетъ, потому -- какъ я вижу, ты все это съ дурости надѣлалъ...
-- Такъ точно, Иванъ Егоровичъ, отвѣчаетъ арестованный, и глаза его блестятъ привязанностью.