.. Вот они, столыпинские фаланстеры, которые должны преобразовать всю крестьянскую Россию и сделать ее "счастливою", -- подумал я.
-- Бачили? - спросил меня возница, когда мы проехали хутор, -- вот така и жисть у них. Все они тут такие. Разве у кого земли много, той хорошо живее, ну так тому же и промеж людей на селе добре живется. Должно бить, як нема у тебе ничего, то ты хоть на краю света будь, все равно будешь пропадать, -- закончил он сентенцией.
"Опять какой-нибудь Иван Степанович купит", -- подумал я.
Солнце продолжало по-прежнему печь. Серая пыль проникала в нос, в рот, в уши, казалось, даже в самый мозг. Фигура нового "собирателя" земли, которого я встретил в вагоне, все еще стояла предо мною. В моих ушах все еще раздавалась речь этого пионера агрикультуры и аграрного капитализма в России. Можно было бы подумать, что он прочел то место марковского "Капитала", где приводятся рассуждения капиталиста, доказывающего, что его эксплуатация рабочих не только законна и справедлива, но не имеет также и сколько-нибудь принудительного характера для обладателя рабочей силы. Аргументы и у английского капиталиста-фабриканта и у степного кулака, собирателя крестьянских наделов, почти одни и те же. "Это такое дело, как будто на базаре", припомнилось мне. Что ж, ведь он практически прав: надельная земля, выстраданная вековым народным горем, пропитанная его горьким потом и горячими слезами, и кое-как все же питавшая его до сих пор, теперь выброшена на рынок, на базар, сделалась товаром. "Мне нет дела, почему ты продаешь, тебе нет дела, зачем я покупаю" -- все ясно, просто, совершенно обнажено. "Лишь бы хорошие деньги взять". Увы, в данном случае и этого нет, ибо, раз надельная земля уже поступила на рынок, то право покупки этой земли только лицами крестьянского сословия ведет лишь к сужению круга покупателей и понижению цен на крестьянскую землю нередко в 1,5 -2 раза против существующих цен. Между тем, с точки зрения крестьянских интересов, решительно ведь безразлично, купит ли надельную землю какой-нибудь разночинец, или купец, или же ее приобретет какой-нибудь деревенский кулак, вроде вышеуказанного Ивана Степановича, который высасывает из "голодной" аренды полунищих крестьян плату, равную доходу наилучше поставленного интенсивного хозяйства. Пожалуй, последнее еще хуже...
В лице Ивана Степановича мы имеем пред собою "собирателя земли", так сказать, малого полета. Его вожделения пока еще не идут дальше скупки наделов обезземеливающегося крестьянства. Нынешнее аграрное законодательство, объявившее войну крестьянской поземельной общине и превратившее надельную землю в товар, в предмет купли-продажи "на базаре" деревенской нужды, предоставило этим собирателям земли-наделов новые возможности и открыло перед ними широкие горизонты. Продаваемый надел редко когда может миновать его "сильных рук", ибо в этом отношении гарантией для него служит присутствие "наличных" во всякое время и принадлежность к крестьянскому сословию. В деревне он почти монополист. Правда, значительным препятствием для его деятельности является запрещение покупать в одни руки больше шести наделов, но и это препятствие удается разными способами обходить, -- покупают, например, на имя каждого члена семьи и т.п. К тому же он несомненно прав, ожидая в более или менее близком будущем устранения и этого последнего препятствия для свободного перехода надельной земли из слабых рук обнищавшего крестьянства в "сильные" руки "пионеров". Он прав, говоря, что в этом отношении "трудна беда начало". Трудно было проломить первую брешь в твердыне крестьянского надельного землевладения, а дальше будет уже легче. Логика вещей заставит сделать последний шаг. Кто сказал А, тот обязательно должен сказать уже и Б. Вместе с тем, будут все больше расти и аппетиты Ивана Степановича на землю, ибо аппетит, как известно, приходит с едой. Пока же он "собирает" надельную землю потихоньку да полегоньку...
Рядом с этим типом, современная русская жизнь выдвинула и другой тип - собирателя земли более крупного масштаба и более высокого полета, для которого скупка наделов по пять да по десять десятин представляет собой слишком маленькое дельце, не заслуживающее серьезного внимания. Здесь горизонты куда шире. Здесь нужны уже не десятки и не сотни десятин, а тысячи и десятки тысяч. Здесь тоже заняты вырыванием земли из "слабых" рук в "сильные", но руки эти уже не те. Это не мозолистые крестьянские руки, ослабевшие от непосильного труда и бесконечной борьбы с нуждой, а нежные и выхоленные дворянские ручки, много веков удерживавшие необъятные пространства земли, сначала благодаря даровому труду рабов, а потом благодаря различным привилегиям и льготам. Именно вот эти необъятные пространства земли, принадлежащей первенствующему сословию, являются объектом вожделений этого другого типа "собирателей земли". Как хищные коршуны, носятся они по всей России с одного конца ее в другой, выискивая, выведывая и вынюхивая, где легче можно поживиться, в каких местах земля эта "плохо лежит", у какого помещика руки более ослабели. Железные дороги уничтожили для них расстояния, почта, телеграф и телефон облегчили возможность разведок и сношений, банки и кредит ускорили совершение сделок. Этот тип совершенно далек от каких-либо агрикультурных намерений. В данном случае учитывается лишь то, что земля находится действительно в "слабых руках" и, следовательно, легко может быть вырвана, что при известной сноровки этот "товар" немедленно же может принести громадный барыш, при продаже его оптом и в розницу, и наконец, что этот товар совершенно исключительный, который тем больше повышается в цене, чем дольше удерживает его у себя, так как народонаселение и нужда в земле с каждым днем увеличиваются, не говоря уже о других факторах, повышающих с течением времени ценность земли, даже без всяких затрат на нее.
На один из таких типов мне тоже пришлось натолкнуться в пути. Это было в начале июля этого года. Поезд шел из Харькова на Москву. Плацкартный вагон третьего класса был переполнен пассажирами. В вагоне было душно, пыльно, грязно. В Харькове единственное освободившееся против меня место на поперечной нижней скамье вагона занял высокий кряжистый старик, купеческой складки. На вид ему можно было дать лет шестьдесят с лишним, а на самом деле, как я потом узнал, ему было уже без малого семьдесят. На нем была одета серая прочная тройка, глаженная рубаха не первой чистоты и поддельная панама. Он вез с собой довольно много вещей, несколько солидных чемоданов, узел с постельными принадлежностями, большой эмалированный чайник, с приспособлением для заварки чая. По всему видно было, что мой новый сосед человек дорожный, совершающий далекие путешествия.
Первое время мы молчали. Я углубился в свежие столичные газеты, он вынул из чемодана целую пачку каких-то планов, начерченных на кальке, разглядывал их и делал какие-то отметки у себя в записной книжечке. Затем он разложил на подушке карту К-ской губернии, при чем опять-таки делал какие-то отметки, то на карте, в разных местах, то у себя в книжечке. Через некоторое время он попросил у меня разрешения воспользоваться газетой и попутно осведомился, откуда и куда я еду и где постоянно живу. Я сказал, и, в свою очередь, узнал, что он живет постоянно в г. Х., Кубанской области, на берегу Азовского моря, а едет в К-скую губернию. Так как нам предстояло ехать вместе почти целые сутки до Москвы, то мы решили чаевать в компании, поочередно отправляясь на станцию за кипятком. За чаем разговорились, как следует. Старик оказался весьма общительным, живым и даже до известной степени остроумным.
-- Однако ж, далекое у вас путешествие, -- заметил я, -- Не даром вы везете с собой все дорожные принадлежности.
-- Да путешествие большое, целых шесть суток надо по железной дороге ехать, да там еще на лошадях не мало.