Солнце по-прежнему немилосердно жгло. По бокам дороги опять потянулись с обеих сторон жидкие засоренные крестьянские посевы. Вдали показалось несколько беспорядочно разбросанных строений, стоящих довольно далеко друг от друга.
-- А это что там виднеется впереди, с правой стороны дороги? - спросил я, указывая на видневшиеся строения.
-- Это хутора будут; уже никак годов три тому назад перешли сюда из села; тут их три двора.
-- Ну и что же, хорошо устроились? Ладно живут? - спросил я.
-- Где там, як бедновали, так и теперь бедуют, еще и гирше мабут, ибо от людей отбились и к добру не прибились.
-- Что же, не ладится у них хозяйство на новом месте, али как? Может из-за воды бедуют? - снова спросил я.
-- Да и из-за воды, а наибольше потому, повернуться негде; земли мало, никак всего десятин по 5-6 на двор. Что с ней сделаешь; скотину нельзя держать, а нетто держи на привязи и куда ни глянь, все плохо. Теперь уже и плачут, да не вернется бачили вочи, що куповали, не черт пхав, сам упав, -- сердито сказал он.
-- Что же, им не дали разве вспомоществования от казны или от земства? - задал я опять вопрос.
-- Мабут давали, та и гроши те пошли прахом, и толку нема, теперь все проценты платят, кажут що и продавать уже будут их по публикации. Да вот подъедем, сами побачите; мимо проезжать. Один хутор как раз на шляху стоит.
Через четверть часа мы были у этого хутора. Одинокая землянка-мазанка с крохотными оконцами стояла почти у дороги. Около нее не было даже признаков сеней. Позади двора возвышался соломенный навес, под которым стоял старенький фургон, тут же помещались плуг и другие сельско-хозяйственные орудия. Около навеса, сбоку, строилось еще нечто вроде сарая или амбара. Больше никаких строений тут не было. За сараем к кольям были привязаны двое довольно тощих поросят. Весь этот хутор имел жалкий вид. На всем лежал здесь отпечаток недоделанности, бедности, неуютности. Вокруг строений были хуторские посевы - ячмень и пшеница, такие же жидкие, приземистые и засоренные овсюгом, как и все прочие крестьянские хлеба.