-- Как так отец все порешил? - спросил удивленно первый.
-- Так, просто, все порешил, да и только... Значит закон такой вышел, дозволяет... Жили по - людски. Было у нас 9 дес. земли, три коня, две коровы, были свиньи, овечки и все, как у добрых людей. А семья у нас отец - вдовец да нас два брата. Я при хозяйстве жил, а меньшой в солдатах был, недавно вернулся.
-- Как же это все - таки, чтобы отец все порешил? Жили, жили вместе при одном хозяйстве, жили, и вот тебе на, порешил. А вы то где были?
-- Вишь отец то часто запивал у нас, а тут года пошли плохие, на все надо, а добывать копейку трудно... Попрекали мы его часто, что он не в дом несет, а все из дому тащит... коли совсем плохо приходилось, я зимой в Москву отлучался... все больше на черной работе. А он чем дальше, тем все пуще пить стал. Ну, часто мы спорили, но все - ж до драки али до чего - нибудь нехорошего никогда у нас не доходило. Боже сохрани. Так попрекнешь, попрекнешь, да и оставишь, все - ж отец не кто - либо... Брат из службы то - ж писал ему: "Пожалей нас, отец, образумься, потому трудно брату Ивану приходится", то бишь мне значит.
-- Ну, он что - ж? - выразил свое нетерпение собеседник, заинтересованный рассказом.
-- Известное дело, как трезвый, стыдно делается, молчит, по хозяйству малость занимается, а как выпивши - и море по колени. Ну, да все бы ничего. Думал, вот скоро брат придет со службы, уймем мы его вдвоем, хозяйство совсем заберем в наши руки, а ты по стариковскому делу, сиди на печи, ешь хлеб, грей ноги, да Богу молись... Да вот пошла это у нас катавасия насчет выделов. Поднялась суматоха в селе, не приведи Господь. С этого и началось... Много тут греха и разорения было...
-- Он, вероятно, вздумал из общества выделиться или на хутор переселиться? - вставил и я свою реплику в этот разговор, который успел заинтересовать меня. Мне хотелось несколько более выяснить характер раскрывавшейся предо мной донной из бесчисленных драм современной крестьянской жизни. Ведь мы теперь менее, чем когда - либо, знаем что - нибудь о том внутреннем процессе разложения, который происходит теперь в недрах народной жизни. Более, чем когда - либо, деревня отделена от интеллигенции китайской стеной всяких рогаток и препон, а стоны, раздающиеся оттуда, заглушаются барабанным боем торжествующих землеустроителей.
-- Дело, вишь, было так, -- объяснил рассказчик. - Пошел это, значит, слух, что будут мужицкую землю межевать по дворам; какой значит, у тебя есть надел, тот на тебя и запишется; отрежут тебе, значит, в одно место твой надел и больше до обчества не касайся. Тут тебе и вековать; здесь тебе и усадьба, и поле, и луг, и выгон, и все. НУ, сначала этому не поверили. Потом приехал земский, начал уговаривать поделиться да укрепиться: так и так - мол, лучше вам будет, коли укрепитесь; каждый сам себе хозяин, а у кого есть лучшее дело на примете, тот и продать может свою землю, потому закон теперь и это дозволяет, а податей с него уже не будут взыскивать. Спервоначалу, значит, все обчество в один голос - не хотим, не выгодно нам делиться; кабы у нас большие наделы, а то и так сидеть не на чем; то же и насчет скотины, коли обчественного выгона не будет.
-- Вот и у нас то же говорили, вмешался в разговор старик-крестьянин, с седой козлиной бородкой, сидевший прежде в другом отделении вагона и, повидимому, тоже заинтересовавшийся рассказом на знакомую ему тему.
-- Тут земский и почал, и почал ездить. Укрепляйтесь, говорит, да и только, иначе хуже будет. А не хотите всем обчеством делиться, пусть каждый, кто желает выделиться отдельно, подаст мне заявление; мы его сами выделим и нарежем ему землю без согласия обчества. Ну, некоторых и взяло сомнение. У которых больше было земли от прежней раскладки, те и говорят: -- "Чего мы будем ждать, давайте нам нашу часть; мы желаем вон из обчества; нам так еще и лучше"... Мужики на них же кольями; "Вы что, говорят, креста на вас нет, хотите мир обидеть; с вас свалка полагается, а вы хотите мирскую землю на шармака взять". Дошло тут и до драки: одному выдельцу голову прошибли, двух из наших в тюрьму забрали потом за это самое... Потом явились, которые и отродясь почти в деревне не были, а все больше в Брянском на заводах были, али в Москве в услужении и тоже говорят обчеству: -- "Давай нам наши наделы". Мир опять в один голос: "Не дадим выделять; хотите жить у нас - живите, потеснимся, а место каждому найдется, на которого душа числится, а выделяться не смей". Они к земскому: земский говорит: "Я сам вас выделю, потому такое ваше право, закон такой вышел". Ну и началось тут, не приведи Господи: споры, ссоры, драки; один супротив другого идет. Ну, выделили их насильно от обчества, а наделы то у них закупили наибольшие богатеи наши, у которых деньжата велись. Значит, ни тебе, ни мне, ни обчеству, ни нам.