-- Ну, как же так, ни тебе, ни мне? - вмешался в разговор еще один пассажир, по-видимому, какой-то приказчик. - Чай не даром-то они землю богатеям отдавали: перепало, должно быть, немало и на их долю.
-- Перепало-то, перепало, что и говорить, да не больно много. Которые даже по 40 руб. десятину продавали. Ему-то все равно даремное. Разве он когда видал свой надел? Кабы он покопался бы, да помучился около своей земли, как мы, то он знал бы цену ей. А то ему что, -- лишь бы продать да скорей уйти, пока башку не раскроили в деревне; ну, и продают за бесценок, лишь бы купили. Есть и такие, что и пропивали свои наделы, есть такие, что и от нужды продали, а потом по миру.
-- А как же ваше-то хозяйство отец порешил? - снова задал вопрос пожилой крестьянин с малорусским акцентом, завязавший этот разговор и, повидимому, желавший направить рассказчика к первоначальной нити рассказа.
-- Как пошла эта суматоха насчет выделов отец еще больше пьянствовать начал, -- продолжал рассказчик. - То на свои пьет, то макарыч с кем - нибудь пьет по случаю продажи земли, а то и просто пропивает с кем - нибудь мирскую землю, которая досталась богатею. Ну, известно, порядочный человек не позарится на такую водку: "чтоб вас пиявки пили", скажет и уйдет от греха, а ему нипочем, лишь бы выпивка. Тут т другие такие пропащие есть. Стал я его все чаще стыдить и совестить; совестно, говорю, пред людьми, чай, мы не кто-нибудь, а тоже хозяева, как другие. А он и давай говорить, что вот мол, возьму да и продам землю. Кто мне, говорит, запретит: Теперь я один хозяин тут; такой закон теперь есть. Ну, я думаю, что все это с пьяных глаз. А он все больше: "продам, да продам, я хозяин, такой закон есть". А я говорю: "не может быть такого закона. Мы с братом тут с малых лет работаем, а ты при старухе то, значит, когда мать наша покойница жила, уже восьмой год, как померла, тоже больше все пьянствовала. А сколько я зимних заработков пересылал сюда, и все на хозяйство пошло, да ты еще забирал да пропивал. Не можешь ты этого продать, потому тут все наше трудовое". А он все свое: "продам, да продам". Потом слышим, впрямь отец землю продает мельнику Кузьмичу - такой богатый у нас мужик есть, -- пояснил рассказчик. А отца все подговаривают: продай да продай надел; что тебе смотреть на сынов, они и так проживут, пойдут на заводы, али в Москву, и там найдут себе хлеба, чай, не маленькие. А ты коли продашь землю, да деньги получишь, то ты жениться еще можешь; за тебя любая девка тогда пойдет; возьмешь в аренду мельницу и будешь жить припеваючи. Нашлась тут и бабенка такая, вдовая, которая начала все хвостом вертеть около отца; говорить, продашь землю, возьмешь в аренду мельницу, поженимся и будем жить господами. Ну старик еще больше замутился.
-- Ну, уж если баба вмешалась, да еще молодая, то и старику трудно устоять, сказал, осклабя зубы, пассажир, напоминавший по виду приказчика. Рассказ, принимавший все более серьезный оборот, заинтересовал очень многих пассажиров, тесным кольцом окруживших рассказчика.
-- Я вижу, дело в серьез идет, -- продолжал крестьянин, как бы не обращая внимания на неуместную попытку шутить, -- еду к земскому. Так и так, мол, отец совсем распился, хочет землю продать Кузьмину, а я с братом-солдатом должны тогда по миру идти. А хозяйство наше нашими мозолями нажито больше. Пожалейте, ваше благородие, не допустите греха, говорю. - А что-ж, отец твой исправный был мужик, недоимки за ним нет? - спрашивает земский. А я отвечаю: "Недоимки нет, потому я все сам из своих трудов платил". Ну, хорошо, говорит, я разузнаю. Потом приехал земский, расспросил Кузьмина и еще кой-кого из его же друзей-приятелей и призывает меня. "Ну, говорит, расспросил я мужиков про твоего отца. Что-ж, мужик как мужик, хоть и пьет, да все вы ведь пьяницы. А что надел хочет продать, так это потому, что хочет мельницу арендовать. Ну, что-ж, это его дело, теперь каждый может по-своему жить, как ему любо. Я не могу ему запретить землю продавать". "Ваше благородие, говорю, да ведь это-ж разбой. Разве есть такой закон, чтобы нас по миру пускать? Работали, работали мы с братом, дня и ночи не знали, а теперь куда же я денусь с детьми? Вы думаете, ваше благородие, говорю, он мельницу в аренду возьмет? Пропьет он эти деньги и сам по миру пойдет". А тут и отца привели, вытрезвили немного, должно быть, друзья-приятели. Отец и говорит земскому: "Сыны меня обижают, хочу на старости спокою, продам надел, возьму мельницу и заживу помаленьку". "Ну, видишь, говорит земский, что-ж я тут могу поделать, на то его воля. Теперь такой закон, что старшой хозяин, а если, значит, он хочет переменить свою жисть на более спокойную, то я запретить ему в этом не могу". Да как же, говорю, ваше благородие, ведь это наше трудовое, ведь отец, чай, уж столько лет по-людски не работает, а все больше из дома тащит в казенку; тут все наши мозоли да труды. При чем же брат будет, что царю теперь служить? Ваше благородие, говорю, где же слыхано, чтобы был такой закон? "Ничего, говорит, не могу поделать, его право, он старший в семье. Проси, говорит, отца""...
-- Ну, и права теперь вышли, -- не мог удержаться от восклицания один из слушателей, повидимому , рабочий лет 25.
-- Вижу, совсем пропадать приходится... Вот такая напасть... Хотел на коленях отца молить, не губи ты нас, хочешь, пить дам, телку продам и дам; опять-таки зимой на заработки пойду и пришлю, пей, коли хочешь, только ради Бога не губи ты нас всех; подожди хоть продавать, пока брат придет со службы... А старика-то и след уже простыл, увели, значит, друзья-приятели опять к мельнику... Две недели там жил, да все дельце и обделали, как есть по форме... Я тем часом в город ездил, по начальству ходил жаловаться, никакого толку...
-- Почему же он землю-то продал? - полюбопытствовал кто-то из слушателей.
-- Да совсем пустяк взял; по условию было 300 рублей за 9 десятин, а сколько он на руки получил, нам и неизвестно, потому все время пьянствовал; в город ездил с мельником, там немало провел, ну, потом бабенке той, говорят, то-ж досталось кое-что.