-- Ужасно, как озлобились, -- продолжал он после некоторой паузы. - мы-то что, -- наше дело сторона, не с нас это началось; если , стало быть, имение все равно продается, чего же его не купить? Ну не я - другой купит, легче вам будет, что ли? А ведь и нам из-за этого препятствия бывают -- потери терпим. Другой раз дешевле участок спускаешь, если крестьяне пользовались им раньше и большую претензию на него имеют. Нет больших охотников покупать такие участки - ну, и спускаешь, лишь бы развязаться. Ведайся ты сам с ними...
-- Что же все-таки будет дальше? Чем все это может кончится? - пытался я несколько раздвинуть рамки нашего разговора.
Мой собеседник сразу как то насупился, взглянул на меня несколько недоверчиво и сделался менее разговорчивым. Однако, быть может, для того, чтобы скрыть неловкость неожиданно прерванного разговора, он, подумавши несколько, сказал:
-- Думаю, что пока ничего особенного не будет: потому что недавно хорошо проучены были... Ну, а через несколько лет, кто его знает, что будет? Пожалуй, что и худо будет. А в общем нас это не касается. Мы с ним дела не имеем, -- сказал он решительным тоном, давая этим понять, что дальнейший разговор в этом направлении ему нежелателен.
Я понял намек и не настаивал. В течение остального пути до Москвы мы еще несколько раз пили вместе чай, при чем компаньон мой, несмотря на седьмой десяток за плечами, пил в прикуску, щелкая сахар, как белка. Разговоры мы вели все более о невинных вещах. За несколько часов до приезда в Москву старик пригласил в нашу компанию какую-то молоденькую петербургскую дамочку, за которой очень сильно таки приударил. Его благоволение к этой дамочке зашло настолько далеко, что на одной из станций он купил для нее у крестьянской девочки букетик полевых цветов за целых... четыре копейки... В Москве мы все расстались.
жур. "Современник" -- No 2 -- 1913