-- ну, значит, снял я хлеб по осени, покосил сено, картошку выкопал, что продал, а что оставил на харчи; лошадей продал, потому мои были... Старик-то потом явился, плачет, говорит: "Обидел я вас, детки мои, накажет меня Господь на том свете... Попутал нечистый мою совесть"... Достает 60 рублей, говорит: "Возьми, что осталось, а то и этого не будет". А я говорю: "Нет, отец, не нужны мне эти деньги. Я уже сам буду промышлять насчет себя, а ты тоже живи, как хочешь... Сбереги, придет брат с солдат, ему понадобятся". Потом, думаю, надо взять, а то и эти последние пропьет. Старик потом сторожем нанялся... По осени вернулся брат, как увидел, что у нас делается, взяло его крепкое зло; ну, и уложил он отца колом по голове... Теперь в остроге сидит. Ну, я месяца четыре в Брянском побыл, заработал кое-что, а теперь избу продал, поселил семью у соседа, а сам еду в Москву, должности постоянной искать. Потом, значит, и их выпишу, -- закончил он свою скорбную повесть.

Финал был столь печален, что ни у кого из присутствовавших не было больше охоты продолжать расспросы. Даже легкомысленный приказчик молча ушел на свое место и начал отыскивать чайник, чтобы на ближайшей большой станции набрать кипятку; молча разошлись на свои места и другие слушатели.

Такова эта совершенно случайно раскрывшаяся передо мною бытовая драма современной деревни, изображенная на фоне нынешней победоносной и ликующей землеустроительной политике. А сколько тысяч, а, может-быть, и десятков тысяч других более или менее аналогичных драм разыгрывается теперь по необъятной России на почве нынешнего землеустройства! Но что значат эти жертвы, эта пыль человеческая, когда дело идет о торжестве принципа единоличной частной собственности, когда поставлена ставка на сильных, в руки которых переходят теперь наделы деревенской бедноты...

С одним из таких "сильных" мне тоже пришлось встретиться по пути.

Около 12 часов дня я сел в вагон на небольшой станции южных железных дорог. Было душно, пыльно и жарко. Поезд несся по гладкой степи, ярко зеленевшей по обеим сторонам пути. Рядом со мной сидел знакомый мой, один из руководителей мелко-кредитного кооператива.

-- Вы видите вон того крестьянина, который сел вон там, в заднем отделении вагона около дверей? - обратился ко мне мой знакомый.

Я посмотрел по направлению к двери и увидел корявого мужика с жиденькой седой бородкой, одетого не лучше, чем одеваются на юге крестьяне средней руки.

-- Вижу, -- сказал я. - А что же в нем интересного?

-- Любопытный, знаете, тип по нынешнем временам; имеет больше 200 десятин земли, скупил прямо-таки за ничто чуть не десятка два уже наделов... Он из деревни К., шесть верст от нас. Я его хорошо знаю...Всю деревню держит у себя в руках. Имеет деньги в банке... Знаете, сам неграмотный, а является у нас главным культуртрегером по части агрономии, так сказать, пионер в области агрикультуры. У него вы найдете весь ассортимент земледельческих машин. Бросается на всякую агрикультурную новинку. Недавно американские семена выписал из екатеринославского земства. Сына своего посылал на устроенные земством сельско-хозяйственные курсы. Теперь хочет сам для себя быка симментала завести... Деревня его прямо-таки ненавидит, не раз поджигали и всякий вред причиняют, но ему нипочем... Сам во все вникает; работает у себя, как простой поденщик, в поле или на лугу.

-- У него, вероятно, образцовое хозяйство, -- полюбопытствовал я.