Едва ли кто-нибудь изъ нашихъ писателей такъ любилъ и съ такимъ пламеннымъ чувствомъ зарисовывалъ свои родныя мѣста, какъ Маминъ. Въ своихъ воспоминаніяхъ онъ говоритъ не безъ восторга: "Милыя зеленыя горы!.. Когда мнѣ дѣлается грустно, я уношусь мыслью въ родныя зеленыя горы; мнѣ начинаетъ казаться, что и небо тамъ выше и яснѣе, и люди такіе добрые, и самъ я дѣлаюсь лучше. Да, я опять хожу по этимъ горамъ, поднимаюсь на каменистыя кручи, спускаюсь въ глубокіе лога, подолгу сижу около горныхъ ключиковъ, дышу чуднымъ горнымъ воздухомъ, напоеннымъ ароматами горныхъ травъ и цвѣтовъ, и безъ конца слушаю, что шепчетъ столѣтній лѣсъ..." Намѣренно остановились мы на этихъ впечатлѣніяхъ Мамина-ребенка, на его любви къ роднымъ горамъ. Мы хотимъ отмѣтить, что съ самаго дѣтства ему въ сильной степени было присуще созерцаніе природы, проникновеніе ею. Онъ до самозабвенія увлекался красотой и силой Урала и Пріуралья, этой горной областью, прорѣзывающей величественныя степи двухъ частей свѣта и таящей въ себѣ неисчислимыя сокровища минераловъ, металловъ, драгоцѣнныхъ представителей ископаемаго царства и, словно пушистымъ необъятнымъ ковромъ, укрытой вѣчно-зелеными хвойными лѣсами высочайшей цѣнности, словомъ, обладающей такими неисчислимыми богатствами, какихъ нѣтъ ни въ одной европейской странѣ. Да и красоты, подобныя Уралу, въ Европѣ врядъ ли найдешь. Вдоль и поперекъ исходилъ Маминъ эту волшебную нашу страну еще въ юности и замиралъ отъ восторга при видѣ живописныхъ мѣстъ, на каждомъ шагу твердящихъ о присутствіи въ природѣ ея вдохновеннаго Творца. Результатомъ и ранняго и дальнѣйшаго созерцанія русской неизсякаемой сокровищницы явился тотъ дивно исполненный фонъ, на которомъ Маминъ горячими красками написалъ свои картины жизни Урала, заводскаго быта, оригинальнаго, безконечно разнообразнаго, въ связи съ его недавнимъ прошлымъ и настоящимъ,-- быта, отъ котораго вѣетъ чѣмъ-то сказочнымъ. Впечатлѣнія Мамина были такъ сильны, неизгладимы, такъ врѣзались въ его памяти, такъ проникся онъ ими, что не могъ не вложить всю душу свою въ богатыя содержаніемъ, изумительными подробностями и блестящія по колориту свои поэмы въ прозѣ: "Три конца", "Горное гнѣздо", "Хлѣбъ", "Золото", "Приваловскіе милліоны", "Братья Гордѣевы", "Бойцы", "Самоцвѣты", и въ длинный рядъ "Уральскихъ разсказовъ", даже небольшихъ набросковъ, гдѣ дѣйствуетъ все тотъ же родной, близкій сердцу его Уралъ.
Пробывъ два года дома (1865--1866), Маминъ вторично отправился въ екатеринбургское духовное училище, въ ту же отвратительную бурсу, гдѣ ждали его всевозможныя треволненія и куда онъ ѣхалъ съ гнетущей тоской, благодаря воспоминаніямъ, оставшимся у него отъ перваго соприкосновенія съ этой самой бурсой. Поэтому вторая поѣздка Мамина переживалась имъ съ болѣе острымъ чувствомъ и оставила по себѣ болѣе глубокій слѣдъ. Какъ бы то ни было, по Маминъ окончилъ бурсу, перешелъ оттуда въ пермскую духовную семинарію, а затѣмъ начинается уже петроградскій періодъ его жизни. Будучи семинаристомъ, Дмитрій Наркисовичъ нѣсколько разъ предпринималъ-поѣздки по рѣкѣ Чусовой, которую онъ очень любилъ. Сестра Мамина, Елизавета Наркисовна (въ бракѣ Удинцева), вспоминаетъ о двухъ поѣздкахъ брата по Чусовой; одна продолжалась цѣлую недѣлю. Ѣздилъ онъ вмѣстѣ съ братомъ своимъ Николаемъ, доѣхалъ до Левшина, а оттуда отправился на лошадяхъ въ Пермь. Въ другой разъ ѣздилъ съ тѣмъ же братомъ въ августѣ съ такъ называемымъ "лѣтнимъ караваномъ". Плыли на полубаркѣ, нагруженной демидовской мѣдью, безъ веселъ, но теченію. Въ одну изъ такихъ поѣздокъ, уже будучи студентомъ, онъ простудился, схватилъ плевритъ, долго прохворалъ и такъ ослабѣлъ, что много времени пролежалъ, что называется, пластомъ. Онъ очень любилъ повѣствовать о своихъ впечатлѣніяхъ въ этихъ поѣздкахъ. Въ годы студенчества, пріѣзжая на каникулы въ Висимъ, онъ то и дѣло пропадалъ изъ дому и бродилъ по окрестностямъ. Его постояннымъ спутникомъ въ этихъ экскурсіяхъ былъ мѣстный псаломщикъ. Пропадали они иногда по недѣлѣ, по двѣ. Маминъ любовно изобразилъ его въ очеркѣ "Емеля охотникъ" и въ сборникѣ "Изъ далекаго прошлаго", въ разсказѣ "Зеленыя горы", гдѣ этотъ ветхозавѣтный дьячокъ, Николай Матвѣевичъ, философъ, какъ называлъ его отецъ Наркисъ, изображенъ, что называется, во весь ростъ, съ его страстью къ охотѣ и къ вину, съ его суевѣріями и удивительной способностью существовать на гроши. Мамина привлекало къ Николаю Матвѣевичу необыкновенно развитое въ немъ "чувство природы". Это былъ созерцатель, жившій широкой жизнью всей природы. Она наполняла его существованіе, заслоняя всѣ остальные интересы, до дьячковской нищеты включительно. Маминъ глубоко цѣнилъ этого бѣдняка, потому что и самъ былъ созерцателемъ, потому что ощущалъ на себѣ благотворное вліяніе дьячка-философа.
Экскурсіи съ Николаемъ Матвѣичемъ и поѣздки съ братомъ по рѣкѣ Чусовой Маминъ предпринималъ для изученія пріисковаго, промысловаго и раскольничьяго Урала, и его яркіе разсказы "Въ камняхъ" и "Бойцы" -- плодъ этого всесторонняго изученія родныхъ мѣстъ. Какъ ни замкнута была жизнь уральскихъ раскольниковъ, но и тутъ Дмитрій Наркисовичъ умудрялся проникать въ нее. По свидѣтельству его сестры, Елисаветы Наркисовны, онъ часто бывалъ въ скитахъ, знакомился съ вліятельными "старцами" и начетчиками. Помогала ему исключительная популярность отца среди старообрядцевъ. Отецъ, хотя и былъ священникомъ, отличался незаурядной терпимостью... Съ представителями ближайшихъ скитовъ отецъ Наркисъ установилъ самыя добрыя отношенія. Сестра Дмитрія Наркисовича помнитъ, напримѣръ, что одна изъ самыхъ вліятельныхъ окрестныхъ начетчицъ, справляющая раскольничьи службы, была въ семьѣ Маминыхъ нерѣдкой почетной гостьей. Дмитрій Наркисовичъ сталкивался со старообрядцами и во дни своего юношества, будучи семинаристомъ, а потомъ студентомъ; много разсказовъ о нихъ передавалъ ему дьячокъ Николай Матвѣевичъ, и художникъ-бытописатель посвятилъ этимъ "людямъ древляго благочестія" много блестящихъ страницъ въ своихъ произведеніяхъ, особенно въ романѣ "Три конца". Типы раскольниковъ въ другихъ разсказахъ и очеркахъ Мамина-Сибиряка представляютъ только варіаціи типовъ изъ "Трехъ концовъ".
Семинарскіе годы Мамина ознаменованы были его творческими попытками. Впрочемъ, писать онъ началъ нѣсколько раньше, но затѣмъ бросилъ. По разсказу Елизаветы Наркисовны, крупную роль въ первыхъ литературныхъ шагахъ ея брата сыгралъ преподаватель словесности въ пермской семинаріи, Соколовъ. Онъ страстно любилъ и великолѣпно зналъ свой предметъ и умѣлъ заинтересовать имъ почти всѣхъ способныхъ воспитанниковъ. Былъ строгъ, требователенъ, но далекъ отъ педантизма и рутинныхъ пріемовъ. За первое сочиненіе Дмитрія Наркисовича Соколовъ поставилъ единицу, но въ то же время сказалъ: "Въ такомъ видѣ никуда не годится, а дарованіе чувствуется. Вы должны заниматься литературой. Работайте надъ слогомъ, больше читайте!" Дмитрій Наркисовичъ всегда вспоминалъ этого преподавателя съ благодарностью и уваженіемъ. Совѣтъ Соколова работать надъ слогомъ Маминъ принялъ близко къ сердцу и при дальнѣйшихъ своихъ литературныхъ попыткахъ, и гораздо позднѣе, когда уже выступалъ въ печати. По свидѣтельству той же сестры, съ первыхъ литературныхъ шаговъ у Дмитрія Наркисовича создалась привычка тщательной работы надъ конспектами своихъ романовъ. Исписывались цѣлыя тетради. Не одинъ разъ мѣнялись не только детали и характеристика дѣйствующихъ лицъ, а даже фабула. Зато, когда черновая, подготовительная работа кончалась, Маминъ писалъ увѣренно, быстро, почти безъ помарокъ, часто даже не перечитывалъ написаннаго передъ отсылкой въ журналы. Покойный Викторъ Александровичъ Гольцевъ, редакторъ "Русской Мысли", разсказывалъ, какъ ревниво относился Дмитрій Наркисовичъ къ своимъ работамъ. Однажды онъ просилъ вернуть ему уже сданный въ редакцію разсказъ, продержалъ его недѣли двѣ и передѣлалъ до неузнаваемости, что называется, не оставилъ камня на камнѣ.
Окончивъ курсъ семинаріи, Маминъ живо чувствовалъ пробѣлы въ своемъ образованіи и рѣшилъ ѣхать въ Петроградъ "доучиваться" и посмотрѣть своими глазами на чудеса знаменитой столицы. Весной 1871 года онъ покинулъ Екатеринбургъ, запасшись болѣе чѣмъ скромной суммой на дорогу. Пышная столица непривѣтливо встрѣтила 19-тилѣтняго юношу, пріѣхавшаго въ нее безъ средствъ, съ однимъ храбрымъ намѣреніемъ просуществовать какъ-нибудь. Поступивъ въ медико-хирургическую академію на ветеринарное отдѣленіе, Маминъ, спустя два года, перешелъ на медицинское отдѣленіе, а въ слѣдующемъ, 1874 году выдержалъ экзаменъ въ университетъ, пробывъ около двухъ лѣтъ на естественномъ факультетѣ, и наконецъ въ 1876 году перешелъ на юридическій факультетъ, но и здѣсь не кончилъ курса. Въ Петроградѣ Маминъ въ первый пріѣздъ свой прожилъ около пяти лѣтъ. Эти годы, отмѣченные рядомъ неудачъ, разочарованій, приступами острой нужды, сомнѣніями въ себѣ, красиво описаны Маминымъ въ одномъ изъ характерныхъ и яркихъ его произведеній -- въ романѣ "Черты изъ жизни Пепко". Здѣсь онъ разсказываетъ о своемъ пребываніи въ дешевыхъ меблированныхъ комнатахъ, голоданіи и недоѣданіи, занятіяхъ репортажемъ, попыткахъ печататься и т. д. Его репортерство быстро пошло въ ходъ, и въ какой-нибудь мѣсяцъ онъ превратился въ зауряднаго газетнаго сотрудника, добывая рублей 20--30 въ мѣсяцъ трудной, тяжелой работой, на которую уходилъ иногда цѣлый день.
Тогдашняя литературная, правильнѣе сказать, газетная богема была въ рукахъ нѣкоего хроникера Николая Волокитина, державшаго мелкихъ газетныхъ работниковъ въ ежовыхъ рукавицахъ путемъ авансовъ, разумѣется, ничтожныхъ. Это былъ своего рода типикъ. Въ молодости онъ писалъ разсказы въ разныхъ газеткахъ, однажды сфабриковалъ письма Гумбольдта, донесъ на одного изъ литературныхъ либеральныхъ дѣятелей, былъ презираемъ, работалъ у рыночныхъ "книжниковъ", утопалъ и въ семидесятыхъ годахъ вынырнулъ въ качествѣ хроникера. Съ нимъ пришлось имѣть дѣло и Мамину. Какъ ни былъ скроменъ его заработокъ отъ репортажа, но онъ, по признанію Дмитрія Наркисовича, являлся для него громаднымъ, "особенно принимая во вниманіе, что это были первыя деньги, дававшія извѣстную самостоятельность и даже нѣкоторое уваженіе къ собственной особѣ". "Да,-- говоритъ Маминъ,-- я уже являлся составной частью того живого цѣлаго, которое называется ежедневной газетой. Про себя я очень гордился своей первой литературной работой и былъ радъ, что началъ службу простымъ рядовымъ". Слушатели, литературные друзья, которымъ Маминъ разсказывалъ подробности о тѣхъ тяжелыхъ условіяхъ, въ которыхъ работала тогдашняя газетная богема, дивились необычайной энергіи тѣхъ немногихъ работниковъ, которые вырывались изъ этого омута газетной богемы. "А больше спивались", добавлялъ со свойственнымъ ему добродушіемъ и спокойствіемъ Дмитрій Наркисовичъ, который былъ изъ счастливцевъ, не погибшихъ въ омутѣ, единственно благодаря своему выносливому характеру и неугасавшей въ немъ вѣры въ лучшее будущее.
О своихъ тяжелыхъ годахъ въ Петроградѣ Дмитрій Наркисовичъ говорилъ всегда неохотно и мало и большею частью ссылался на свой романъ "Черты изъ жизни Пепко", гдѣ онъ, по его словамъ, "все описалъ". Однако частенько, когда его посѣщалъ кто-нибудь изъ молодежи и былъ сносно одѣтъ, онъ, замѣчая это, качалъ головой и говорилъ: "Какъ много далъ бы я въ свое время за то, чтобы бывать въ семейномъ домѣ, но у меня въ молодости бывали такія минуты, что буквально не въ чемъ было войти "въ люди", не пойдешь же въ сибирскихъ сапогахъ". Въ другой разъ онъ кого-нибудь изъ молодежи спрашивалъ: "А вы гдѣ обѣдаете?" -- "Да вотъ, въ студенческой столовой".-- "А не колбасой съ чаемъ питаетесь?" И, не дождавшись отвѣта, съ горячностью говорилъ: "А вѣдь, небось, не знаете, что есть замѣчательная рыба -- невскій сигъ! недорогая, вкусная, ну что стоитъ самому на керосинкѣ сварить себѣ уху, изжарить наконецъ! Вотъ и я студентомъ тоже... на колбасѣ голодалъ, а не зналъ, какъ быть сытымъ на берегу Невы". И все это разглагольствованіе Маминъ обыкновенно заключалъ, шутливо подмигивая, словами: "Эхъ, вы!"... По собственному признанію Дмитрія Наркисовича, лекціи посѣщалъ онъ далеко не часто, но зато пробѣлы знанія усердно пополнялъ чтеніемъ, которому посвящалъ немало времени, еще будучи въ пермской семинаріи. Читалъ онъ безъ особеннаго выбора книги и статьи, посвященныя общественнымъ вопросамъ, причемъ его записныя книжки, безъ которыхъ онъ рѣдко оставался во всѣ годы его сознательной жизни, наполнялись массой выписокъ.
"Несомнѣнно, уже къ этимъ годамъ,-- говорится въ одной замѣткѣ о Маминѣ,-- относится начало пріобрѣтенія солиднаго образовательнаго багажа, которымъ позже отличался писатель. Тутъ и химія, и геологія, и общественныя науки съ Марксомъ и Спенсеромъ во главѣ. Кажется, читалось все, что попадетъ, со всею жадностью къ духовной школѣ ума; но все это укладывалось въ стройную систему гуманнаго міросозерцанія, и отъ естествознанія намѣчался уже переходъ къ историческимъ наукамъ и литературѣ" Университетскія занятія шли не важно, они обрывались то газетной работой, то бѣганьемъ по урокамъ изъ одного конца города въ другой, а то и дружественными засѣданіями въ гостепріимныхъ трактирчикахъ, гдѣ отдавалась неизбѣжная дань молодости. Изъ временъ своего студенчества Маминъ охотно повѣствовалъ о томъ, какъ извѣстный ученый, профессоръ П. Н. Зининъ, посадилъ его на экзаменѣ изъ химіи. Въ эти годы, но разсказамъ Дмитрія Наркисовича, онъ набрелъ на хорошихъ людей, ставшихъ его друзьями, раздѣлявшими съ нимъ его горе и радости, его порыванія, надежды, стремленія. И если онъ не угасалъ духомъ, не разбился о подводные камни въ житейскомъ морѣ, ища берега, то этимъ онъ много обязанъ своимъ друзьямъ, которые были ему особенно дороги въ минуты отчаянія, недовольства собой, своимъ прозябаніемъ въ мурьѣ въ это время, когда гдѣ-то далеко кипѣла настоящая жизнь, которую ему такъ хотѣлось описать, когда онъ серьезно началъ обдумывать одинъ изъ первыхъ своихъ романовъ, доставившій ему столько горькихъ минутъ.
Все свободное отъ занятій время онъ посвящалъ писанію романа. "То была,-- разсказываетъ Маминъ,-- работа Сизифа, потому что приходилось по десяти разъ передѣлывать каждую главу, мѣнять планъ, вводить новыхъ лицъ, вставлять новыя описанія и т. д. Недоставало прежде всего знанія жизни и технической опытности. Но я продолжалъ катить свой камень. У этого перваго произведенія было всего одно достоинство: оно дало привычку къ упорному самостоятельному труду. Да, труда было достаточно, а главное -- была цѣль впереди, для которой стоило поработать"... Однако среди этой работы, въ разгаръ ея, на Мамина вдругъ находили моменты глухого отчаянія, и тогда онъ бросалъ любимый трудъ. Въ романѣ "Черты изъ жизни Пепко" онъ передаетъ о своихъ мукахъ въ такіе тяжелые моменты. "Ну, какой я писатель?-- думалъ онъ.-- Вѣдь писатель долженъ быть чуткимъ человѣкомъ, впечатлительнымъ, вообще особеннымъ... А я чувствовалъ себя самымъ зауряднымъ среднимъ рабочимъ -- и только. Я перечитывалъ русскихъ и иностранныхъ классиковъ и впадалъ еще въ большее уныніе. Какъ у нихъ все просто, хорошо, красиво и, главное, какъ легко написано, точно взялъ бы и самъ написалъ то же самое. И какъ понятно! Вѣдь я то же самое думалъ и чувствовалъ, что они писали, а они умѣли угадать самыя сокровенныя движенія души, самыя тайныя мысли, всю ложь и неправду жизни. Что же писать послѣ этихъ избранниковъ, съ которыми говорила морская волна и для которыхъ звѣздная книга была ясна?.."
Романъ, надъ которымъ такъ мучился Маминъ, былъ оконченъ и появился въ одномъ малоизвѣстномъ журналѣ, гдѣ ему почти ничего не заплатили за это произведеніе. Затѣмъ Дмитрій Наркисовичъ опасно заболѣлъ, но оправился, и вмѣстѣ съ выздоровленіемъ у него снова явилась неудержимая потребность творчества. Онъ написалъ небольшую повѣсть ("Строители") и передалъ ее въ редакцію "Отечественныхъ Записокъ", но потерпѣлъ жестокую неудачу. О ней подробно разсказано въ томъ же автобіографическомъ романѣ Дмитрія Наркисовича, уже нѣсколько разъ цитированномъ здѣсь: "Черты изъ жизни Пепко". "Домашняя увѣренность и литературная храбрость,-- повѣствуетъ начинающій писатель,-- сразу оставили меня, когда я очутился въ редакціонной пріемной. Мнѣ казалось, что здѣсь еще слышатся шаги тѣхъ знаменитостей, которыя когда-то работали здѣсь, а нынѣшнія знаменитости проходятъ вотъ этой же дверью, садятся на эти стулья, дышатъ этимъ же воздухомъ. Меня еще никогда не охватывало такое сознаніе собственной ничтожности... Принималъ статьи высокій представительный старикъ съ удивительно добрыми глазами. Онъ былъ такъ изысканно вѣжливъ, такъ предупредительно внимателенъ, что я ушелъ изъ знаменитой редакціи со спокойнымъ сердцемъ". Это былъ Алексѣй Николаевичъ Плещеевъ, занимавшій тогда въ "Отечественныхъ Запискахъ* скромную должность секретаря редакціи, слишкомъ извѣстный своими добрыми отношеніями къ литературной молодежи, ея другъ и кумиръ, покровительствовавшій всѣмъ литературнымъ дебютантамъ, въ которыхъ онъ замѣчалъ хотъ искорку священнаго огня. Въ неудачѣ Мамина ни Плещеевъ ни самъ авторъ повѣсти не были повинны. Тутъ было просто какое-то странное недоразумѣніе, что-то необъяснимое...