Отвѣтъ Мамину обѣщали дать черезъ обычныя двѣ недѣли. "Иду,-- разсказываетъ Дмитрій Наркисовичъ далѣе,-- имѣя въ виду встрѣтить того же любвеобильнаго старичка-европейца. Увы!-- его не оказалось въ редакціи, а его мѣсто заступилъ какой-то улыбающійся черненькій молодой человѣчекъ съ живыми темными глазами. Онъ юркнулъ въ сосѣднюю дверь, а на его мѣстѣ появился взъерошенный пожилой господинъ, съ выпуклыми остановившимися глазами. Въ его рукахъ была моя рукопись. Онъ посмотрѣлъ на меня черезъ очки и хриплымъ голосомъ проговорилъ: "Мы такихъ вещей не принимаемъ"... Я вылетѣлъ изъ редакціи бомбой, даже забылъ въ передней свои калоши. Это было незаслуженное оскорбленіе... И отъ кого? Я его узналъ по портретамъ". Это былъ Михаилъ Евграфовичъ Салтыковъ, и въ его отвѣтѣ для Мамина заключалось еще восемь лѣтъ неудачъ. "Ужъ слишкомъ рѣзкій отказъ, и фраза знаменитаго человѣка,-- говорилъ Дмитрій Наркисовичъ,-- нѣсколько дней стояла у меня въ ушахъ. Это почти смертный приговоръ". Когда острая боль отъ незаслуженной обиды и огорченіе прошли, Дмитрій Наркисовичъ продолжалъ писать и печататься въ газетахъ и разныхъ мелкихъ изданіяхъ, но его "стремленіе къ большой литературѣ на время какъ-то совсѣмъ затихло", чтобы черезъ какихъ-нибудь три-четыре года возродиться съ новой силой и чтобы предстать въ эту литературу во всеоружіи таланта и вѣры въ свои силы. Весною 1877 года Маминъ покинулъ Петроградъ и вернулся въ родныя мѣста, гдѣ неустанно работалъ, изучая край и лихорадочно отдаваясь литературной дѣятельности въ теченіе четырнадцати лѣтъ.
Во время пребыванія Мамина въ Петроградѣ ярко обозначилось его міросозерцаніе, выяснились его взгляды, идеи, которыя легли потомъ въ основу лучшихъ его произведеній: богатый альтруизмъ, отвращеніе къ людскому взаимопоѣданію, къ грубой силѣ, пессимизмъ и любовь къ жизни, тоска о ея несовершенствахъ, "о мірѣ печали и слезъ", гдѣ столько жестокостей, неправды, ужасовъ, отъ которыхъ страшно дѣлается жить на свѣтѣ. Изъ автобіографическаго романа "Черты изъ жизни Пепко" видно, какими мыслями полонъ былъ Маминъ, тогдашній неудачникъ. Чрезвычайно характерно, напримѣръ, такое его разсужденіе: "Неужели можно удовлетвориться одной своей жизнью? Нѣтъ, жить тысячью жизней, страдать и радоваться тысячью сердецъ -- вотъ гдѣ настоящая жизнь и настоящее счастье!" Въ другомъ мѣстѣ онъ говоритъ, что его мучила "какая-то смутная жажда жизни, и онъ презиралъ обстановку и людей, среди которыхъ приходилось вращаться", и что вмѣстѣ съ тѣмъ онъ "хотѣлъ жить за всѣхъ, чтобы все испытать и все перечувствовать. Вѣдь такъ мало одной своей жизни!" Пессимизмомъ проникнуты были его мысли о нашей наукѣ и литературѣ. "Мы плетемся,-- говорилъ онъ,-- въ хвостѣ Европы и питаемся отъ крохъ, падающихъ со стола европейской науки. Наши ученыя имена не шли дальше добросовѣстныхъ компиляцій, связанныхъ съ грѣхомъ пополамъ собственной отсебятиной!.. Мое репортерство открывало мнѣ изнанку этой русской науки и тѣхъ лиллипутовъ, которые присосались къ ней съ незапамятныхъ временъ. По своимъ обязанностямъ репортера я попалъ на самые боевые пункты и былъ au courant русской доброй науки".
Грустью отзываются и его размышленія о русской литературѣ. Неужели ново только то, что хорошо позабыто? "Несовершенство нашей русской жизни -- избитый конекъ всѣхъ русскихъ авторовъ, но вѣдь это только отрицательная сторона, а должна быть и положительная. Иначе нельзя было бы и жить, дышать, думать... Гдѣ эта жизнь? Гдѣ эти таинственные родники, изъ которыхъ сочилась многострадальная русская исторія? Гдѣ тѣ пути-дороженьки и роковыя розстани (направо попадешь -- самъ сытъ, конь голоденъ, налѣво -- конь сытъ, самъ голоденъ, а прямо поѣдешь -- не видать ни коня ни головы), по которымъ ѣздили могучіе родные богатыри?" Вотъ эта самая былина о "русскомъ богатырѣ на распутьѣ" и является главенствующимъ мотивомъ всего творчества Мамина, его любимой идеей съ самыхъ первыхъ его произведеній и кончая послѣдними вспышками его таланта. Всюду передъ нами нескончаемыя порыванія, усиленныя стремленія выйти на настоящую дорогу, устроить свое благоденствіе, уютъ, достигнуть хоть того, чтобы не голодать, не холодать, и между тѣмъ всюду кругомъ развалъ, прогаръ, обнищаніе, гибель и т. п. Устами своего героя Пепко писатель скорбитъ объ оскудѣніи нашей жизни людьми, объ исчезновеніи пророковъ и о томъ, что если бы и были пророки и стали обличать прогрессирующую современность, то имъ выпала бы горькая доля... "Да и самое слово въ наше время потеряло всякую цѣну; мы не вѣримъ словамъ, потому что беремъ ихъ на прокатъ. Слово ветхаго человѣка было полно крови, оно составляло его органическое продолженіе, поэтому оно и имѣло громадное значеніе..." Далѣе уже отъ своего имени писатель спрашиваетъ: "Много ли у насъ своего?" и отвѣчаетъ: "вѣдь лучшія наши произведенія -- только подражанія, болѣе или менѣе удачныя, заграничнымъ образцамъ..." Вообще, уже тогда начинавшій писатель болѣе или менѣе опредѣлилъ свое настоящее призваніе, свое profession de foi.
Изъ признаній Мамина, относящихся ко времени его первыхъ начинаній въ литературѣ, любопытны его указанія на ту область, въ которой онъ чувствовалъ свою силу и даже компетентность и взгляды на это дѣло. Оказывается, что уже и тогда онъ былъ силенъ въ описаніяхъ природы. "Вѣдь я такъ ее любилъ,-- говоритъ онъ,-- и такъ тосковалъ по ней, придавленный петербургской слякотью, сыростью и вообще мерзостью. У меня въ душѣ живы и южное солнце, и высокое синее небо, и широкая степь, и роскошный южный лѣсъ... Нужно было только перенести все это на бумагу, чтобы и читатель увидѣлъ и почувствовалъ величайшее чудо, которое открывается каждымъ восходящимъ солнцемъ и къ которому мы настолько привыкли, что даже не замѣчаемъ его. Вотъ указать на него, раскрыть всѣ тонкости, всю гармонію, все то, что, благодаря этой природѣ, отливается въ національныя особенности, начиная пѣсней и кончая общимъ душевнымъ тономъ... Свои описанія природы я началъ съ подражаній тѣмъ образцамъ, которые помѣщены въ хрестоматіяхъ. Сначала я писалъ напыщенно-риторическимъ стилемъ à la Гоголь, потомъ старательно усвоилъ себѣ манеру красивыхъ описаній à la Тургеневъ и только подъ конецъ понялъ, что гоголевская природа и тургеневская -- обѣ не русскія, и подъ ними смѣло можетъ подписаться всякая другая природа, за очень немногими исключеніями, настоящая равнинная Русь чувствуется только у Л. Толстого, а горная -- у Лермонтова, эти два автора остались для меня недосягаемыми образцами. Надъ выработкой пейзажа я бился больше двухъ лѣтъ, причемъ мнѣ много помогли русскіе художники-пейзажисты новаго реальнаго направленія. Я не пропускалъ ни одной выставки, подробно познакомился съ галлереями Эрмитажа и только здѣсь понялъ, какъ далеко ушли русскіе пейзажисты по сравненію съ литературными описаніями... Съ какимъ удовольствіемъ я провѣрялъ я свои описанія природы по лучшимъ картинамъ, исправлялъ и постепенно доходилъ до пониманія этого захватывающаго чувства природы. Мнѣ много помогло еще то, что я съ дьтства бродилъ съ ружьемъ по степи и въ лѣсу и не одинъ десятокъ ночей провелъ подъ открытымъ небомъ на охотничьихъ привалахъ. Подъ рукой былъ необходимый живой матеріалъ, и я разрабатывалъ его съ упоеніемъ влюбленнаго, радуясь каждому удачному эпитету или сравненію". Здѣсь ясно высказывается истинно-художественная натура писателя, его тонкое пониманіе природы. Въ пору полнаго расцвѣта его таланта эта любовь и пониманіе, это врожденное чувство природы выразились очень ярко. Любовь къ природѣ Мамина идетъ рука объ руку съ любовью къ жизни, и получается та рѣдкая гармонія, которая ощущается въ каждомъ его произведеніи -- гармонія линій, красокъ, душевныхъ настроеній и переживаній. Описываетъ ли пѣвецъ Урала свои любимыя зеленыя горы, лѣсную глушь, рѣку Чусовую въ половодье съ бурлаками, горнозаводскіе уголки, раскольничьи скиты и могилы первыхъ страстотерпцевъ за старую вѣру,-- всюду у него ясныя, художественныя отраженія природы, на фонѣ которой идетъ жизнь, заклейменная "печатью зла и суеты", развиваются и драмы всевозможныхъ оттѣнковъ и вообще цѣлая человѣческая трагикомедія. Въ его яркой картинѣ уральской весны -- пейзажѣ дремучаго лѣса, во всѣхъ описаніяхъ природы виденъ ея вдумчивый созерцатель, отдыхающій среди нея, ввѣряющій ей свои горькія думы о несовершенствѣ жизни, свою тоску о "богатырѣ на распутьѣ", о тщетѣ хорошихъ замысловъ, погибающихъ отъ неустройства человѣческаго бытія.
Пріѣхавъ въ родныя мѣста, Дмитрій Наркисовичъ недолго отдыхалъ послѣ своей, полной неудачъ, петроградской жизни и скоро принялся за работу. Онъ разбиралъ, привезенный съ собою, цѣлый ворохъ рукописей, передѣлывалъ свои разсказы, очерки, много уничтожалъ, писалъ новыя вещи и въ особенности много времени посвящалъ задуманной имъ серіи "Уральскихъ разсказовъ". Первый изъ нихъ -- "Старатели. Очерки пріисковой жизни" Дмитрій Наркисовичъ послалъ въ журналъ "Дѣло". Это была, такъ сказать, прелюдія къ тѣмъ романамъ и лѣтописямъ, которые обнимали его родной край со всѣхъ сторонъ и давали богатыя картины разныхъ промысловъ Урала. Впервые писатель знакомилъ въ этомъ разсказѣ читающій людъ съ сумрачнымъ отечествомъ желѣза, золота и самоцвѣтовъ -- съ тѣмъ удивительнымъ краемъ, о которомъ смутно слышало что-то большинство русскаго люда, знавшаго его, по чьему-то счастливому выраженію, "немногимъ лучше, чѣмъ Индо-Китай, Южную Америку, центральную Африку". Много волновался Маминъ въ ожиданіи отвѣта изъ редакціи о судьбѣ своихъ "Старателей". И отвѣтъ пришелъ самый печальный. Рукопись вернули, испещренную на каждой страницѣ замѣчаніями, подчеркнутыми мѣстами, вопросительными и восклицательными знаками. Не къ фабулѣ, не къ содержанію относились эти помѣтки на рукописи, а къ формѣ, къ длиннымъ періодамъ, тяжеловатымъ оборотамъ, къ спѣшности работы. Редакторъ Благосвѣтловъ признавалъ за авторомъ несомнѣнное дарованіе и давалъ совѣтъ какъ можно больше работать надъ изложеніемъ, надъ отдѣлкой. Маминъ и раньше, передъ этимъ случаемъ, съ грустью говорилъ друзьямъ на ихъ замѣчанія: "Нѣтъ у меня таланта! Не стоитъ работать: ничего изъ меня не выйдетъ!" И, по свидѣтельству близкихъ его друзей, буквально опускалъ руки. А послѣ возвращенія ему рукописи изъ редакціи журнала страшно огорчился и ходилъ, какъ въ воду опущенный, не прикасаясь къ своимъ рукописямъ.
Но длилось это недолго. Его большая жизнерадостность, его сангвиническій характеръ не позволяли ему отдаваться на продолжительное время тяжелому настроенію, унынію. Не много дней прошло -- и писатель воспрянулъ духомъ. Съ новымъ подъемомъ принялся онъ за любимый трудъ. Камня на камнѣ не оставилъ въ своихъ "Старателяхъ", принялся за другіе очерки изъ серіи "Уральскихъ" разсказовъ, много работалъ надъ формой. Когда онъ жилъ еще въ Салдѣ, онъ окончилъ первую часть романа "Приваловскіе милліоны", а переселившись въ Екатеринбургъ, занялся ея передѣлкой, произведя, по его выраженію, "капитальный ремонтъ". Результаты всѣхъ этихъ занятій получились блестящіе. Въ теченіе 1882 года онъ напечаталъ большіе рсязсказы -- въ "Дѣлѣ", "Вѣстникѣ Европы" и "Устояхъ" С. А. Венгерова -- "Въ камняхъ", "Всѣ мы хлѣбъ ѣдимъ", "На рубежѣ Азіи", *Въ худыхъ душахъ", и кромѣ того помѣстилъ въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ" рядъ фельетоновъ:" "Отъ Урала до Москвы", начатыхъ годомъ раньше. Разсказы эти, этюды къ большимъ картинамъ Урала, обратили на себя вниманіе -- и Сибирякъ, псевдонимъ, подъ которымъ они появлялись, сталъ замѣчаться читателемъ, а въ журналистикѣ онъ пріобрѣлъ уже нѣкоторое значеніе. Талантъ писателя былъ признанъ, двери редакцій гостепріимно раскрылись для прежняго неудачника, и съ этого момента его усиленная литературная дѣятельность не прекращалась, его плодовитость вызывала удивленіе. И въ этихъ первыхъ разсказахъ Мамина, выводившихъ его на широкую дорогу, уже намѣчались характерные признаки его таланта, его любимые мотивы, стремленіе къ изображенію природы относительно воздѣйствія ея на жизнь, вліянія, въ большинствѣ случаевъ неотразимаго, на человѣка, чуткость къ совершающемуся вокругъ писателя, уловившаго новыя вѣянія на старые, дряблые устои. И тутъ уже чувствуется оригинальный бытописатель, до тонкостей изучившій жизнь и нравы его родныхъ мѣстъ тяготѣющій къ маленькимъ людямъ, показывающій неустанную борьбу "между исканіемъ наживы и человѣческими чувствами", чувствуется вольный художникъ, чуждый предвзятыхъ тенденцій. Яркимъ блескомъ передъ нами загорался этотъ уральскій самоцвѣтъ, и уже ощущали мы это простое, чистое сердце, настоящее русское.
Всѣ понимающіе люди остановили наибольшее вниманіе на его очеркахъ изъ захоіустнаго быта, помѣщенныхъ въ журналѣ "Устои" подъ заглавіемъ: "На рубежѣ Азіи", гдѣ онъ выдвигаетъ своихъ лѣсныхъ героевъ и представителей черноземной силы на одной жзъ далекихъ нашихъ окраинъ. Но еще больше заговорили о Сибирякѣ, когда въ слѣдующемъ, 1883 году, въ "Отечественныхъ Запискахъ" появились его "Бойцы. Очерки весенняго сплава на рѣкѣ Чусовой",-- выхваченная прямо изъ жизни, пестрая, колоритная картина гигантскаго человѣческаго труда, со множествомъ фигуръ, во главѣ которыхъ стоить во весь ростъ сплавщикъ Савоська, своего рода чудотворецъ, подчинившій себѣ толпу многострадальныхъ бурлаковъ. Бойцы -- это грозные утесы на рѣкѣ Чусовой, страшилище для сплавщиковъ, проводящихъ мимо нихъ барки съ желѣзомъ, мѣдью и чугуномъ. Безмолвныя гранитныя чудовища зорко стерегутъ деревянныя посудины, идущія мимо нихъ, и ждутъ, что вотъ-вотъ оплошаетъ кормчій, и тогда о могучую грудь чернаго бойца въ дребезги разобьется утлая барка. Дѣло происходитъ на одной изъ нижнихъ пристаней рѣки Чусовой, Каменкѣ; дѣйствующія лица -- "унылые, сумрачные бурлаки", которыхъ загнала сюда неволя издалека, изъ деревень, отстоящихъ отъ Каменки въ сотняхъ, а то и тысячахъ верстъ. Неволя -- злая нужда рада и нищенскому заработку, на который нужно жить и платить подати; ради этихъ податей многихъ и послалъ сюда "міръ". И кого только тутъ нѣтъ: вятичи, архангельцы, пермяки, башкиры, зыряне, татары, мѣстные заводскіе мастера, оригинальные шикари и сорви-головы. Большинство съ котомками и безъ котомокъ, въ рваныхъ полушубкахъ, въ заплатанныхъ азямахъ и просто въ лохмотьяхъ, составъ которыхъ можно опредѣлить только химическимъ путемъ, а не при помощи глаза... "Это какой-то совсѣмъ сѣрый народъ -- съ испитыми лицами," понурымъ взглядомъ и неуклюжими тяжелыми движеніями. Видно, что пришли издалека, обносились и отощали въ дорогѣ".
Прекрасно представлены здѣсь контрасты. Съ одной стороны, дивная природа, величественная, полная гармоніи вообще и во дни красавицы-весны въ особенности, съ другой -- неурядица людская, тяжкая борьба за существованіе, ужасы опасности среди бушующихъ волнъ, готовыхъ поглотить немало человѣческихъ жизней. "Съ яснаго голубого неба льются потоки животворящаго, свѣта, земля торопливо выгоняетъ первую зелень, блѣдные сѣверные цвѣточки смѣло пробиваются черезъ тонкій слой тающаго снѣга, однимъ словомъ, въ природѣ творится великая тайна обновленія, и, кажется, самый воздухъ цвѣтетъ и любовно дышитъ преисполняющими его силами. Прибавьте къ этому освѣженную глянцовитую зелень сѣвернаго лѣса, веселый птичій гамъ и трудовую возню, какими оглашаются и вода, и лѣсъ, и поля, и воздухъ. Это -- величайшее торжество и апоѳезъ той великой силы, которая неудержимо льется съ голубого неба, какимъ-то чудомъ претворяясь въ зелень, цвѣты, ароматъ, звуки птичьихъ пѣсенъ, и все кругомъ наполняется удесятеренной кипучей дѣятельностью". Это -- съ одной стороны. А съ другой, невѣроятная голытьба толпы, "чающей движенія воды" -- т.-е. вскрытія рѣки Чусовой, чтобы погнать по ней барки, полчища полуголыхъ, полуголодныхъ, геройски выносящихъ холодъ, ненастье, подлое обращеніе тѣхъ, кто ихъ нечеловѣческій трудъ считаетъ ни во что, равнодушно смотритъ, какъ эти геркулесы нагружаютъ или разгружаютъ барки, стаскиваютъ ихъ съ мели... Вотъ "нашимъ глазамъ представилась ужасная картина: барка быстро погружалась однимъ концомъ въ воду... Палуба отстала, изъ-подъ нея съ грохотомъ и трескомъ сыпался чугунъ, обезумѣвшіе люди соскакивали съ борта прямо въ воду... Крики отчаянія тонувшихъ людей перемѣшались съ воемъ рѣки... Нѣсколько черныхъ точекъ ныряло въ водѣ: это были спасавшіеся вплавь бурлаки. Рѣдкій изъ нихъ не тащилъ за собой своей котомки въ зубахъ. Разстаться съ котомкой для бурлака настолько тяжело, что онъ часто жертвуетъ изъ-за нея жизнью; барка ударилась о боецъ и начинаетъ тонуть, а десятки бурлаковъ, вмѣсто того, чтобы спасаться вплавь, лѣзутъ подъ палубы за своими котомками, гдѣ часто ихъ и заливаетъ водой".
Съ вопіющей правдой рисуетъ эти свои впечатлѣнія писатель-очевидецъ, не сдабриваетъ ихъ никакой тенденціей, разсказываетъ удивительно просто, съ невозмутимымъ спокойствіемъ о самыхъ драматическихъ положеніяхъ своихъ сѣрыхъ героевъ. Это его всегдашняя манера. И тѣмъ не менѣе "волнуетъ мягкія сердца", заставляетъ ледянѣть кровь въ жилахъ. Писатель передачей однихъ только фактовъ, безъ малѣйшаго сгущенія красокъ вызываетъ въ читателѣ глубокое сочувствіе къ этимъ несчастнымъ пасынкамъ судьбы, которые умираютъ ради благосостоянія отъявленныхъ хищниковъ, либо отъ простуды, вѣчнаго недоѣданія, изнуренія, или гибнутъ въ водной пучинѣ. Нельзя безъ содроганія читать о бѣдственномъ положеніи несчастныхъ сплавщиковъ, особенно изъ инородцевъ. "Русская бѣдность и нищета,-- разсказываетъ авторъ,-- казались богатствомъ по сравненію съ этой степной голытьбой и жертвами медленнаго вымиранія изъ самыхъ глухихъ лѣсныхъ дебрей. Какъ ни бѣденъ русскій бурлакъ, но у него есть еще впереди что-то въ родѣ надежда: осталось сознаніе необходимой борьбы за свое существованіе, а здѣсь крайній сѣверъ и степная Азія производили подавляющее впечатлѣніе своей мертвой апатіей и полнѣйшей безпомощностью. Для этихъ людей не было будущаго; они жили сегодняшнимъ днемъ, чтобы медленно умереть завтра или послѣзавтра". И добро бы эти жертвы человѣческія, эта тихая трагедія шли на пользу чьего-либо процвѣтанія, а то вѣдь вся эта эксплуатація нищихъ, обкрадываемыхъ негодяями-приказчиками, эти смерти пропадаютъ даромъ: акціонерная компанія, ради которой совершалось столько беззаконій и гибли люди, сиротѣли семьи,-- обанкрутилась. И тутъ сказалась неурядица русской жизни, сопряженная съ разореніемъ, прогаромъ, неожиданной ломкой, надъ чѣмъ Маминъ-Сибирякъ постоянно задумывался и что является большею частью главнымъ мотивомъ въ его произведеніяхъ, и въ романахъ и въ большей части уральскихъ разсказовъ, въ которыхъ писатель слѣдитъ не за жизнью массы, а за роковой долей хищниковъ, порабощающихъ эту массу, высасывающихъ изъ нея соки, а затѣмъ погибающихъ нежданно-негаданно.
Въ "Бойцахъ" мы встрѣчаемъ, кромѣ излюбленнаго Маминымъ мотива, и любимый типъ его -- олицетвореніе силы, мужества, буйной удали, качества, къ которымъ писатель чувствуетъ непреодолимое тяготѣніе, большое пристрастіе. Это богатырство ему по душѣ во всѣхъ видахъ, какого бы характера оно ни было. Несомнѣнно, что это почти обожаніе силы, безудержнаго молодечества тѣсно связано съ дѣтскими годами писателя, брошеннаго судьбой въ дикій и суровый край, гдѣ онъ или видѣлъ воочію жизнь горнозаводскихъ обитателей, кержаковъ, т.-е. раскольниковъ, боровшихся съ православными, видѣлъ отвагу, широту размаха, или слышалъ обо всемъ этомъ, и въ его памяти запечатлѣвалось неизгладимо видѣнное и слышанное имъ и заронилась любовь ко всякаго рода "богатырямъ" и крупнымъ и мелкимъ въ его воспріимчивой душѣ. Своего рода богатыря вывелъ онъ и въ "Бойцахъ" въ лицѣ Савоськи, главаря сплавщиковъ, отъявленнаго пьяницы и забулдыги, мгновенно превращающагося въ героя, удалую башку, проявляющаго "силъ молодецкихъ размахи широкіе", при первомъ столкновеніи съ водной стихіей. Лодырь въ безработное время, Савоська, довольно близкій родственникъ Челкаша Максима Горькаго, преображается въ капитана баржи, дѣятельнаго, умнаго, распорядительнаго, трезваго, словно забывшаго о существованіи водки. Смѣлость и находчивость его вызываютъ удивленіе и восхищеніе окружающихъ, которые рабски подчиняются его мощной волѣ. Въ его глазахъ, дѣлающихся вдохновенными, пламень отваги, безшабашной удали, готовность помѣряться силами со стихіей, встрѣтить смерть лицомъ къ лицу. Трубные звуки его могучаго голоса словно хотятъ взять верхъ надъ ревомъ Чусовой. Гулко звучитъ его команда: "Веселенько похаживай, голуби!" и, глядя вдаль, онъ выкрикиваетъ: "Носъ налѣво ударь... носъ-отъ!.. Шабашъ корма"... Видно, что писатель, присутствовавшій при сплавѣ баржи, восхищается своимъ героемъ. "Онъ слился съ баркой въ одно существо,-- любовно повѣствуетъ авторъ.-- Нужно было видѣть Савоську въ трудныхъ мѣстахъ, гдѣ была горячая работа; голосъ его росъ и крѣпчалъ, лицо оживлялось лихорадочной энергіей, глаза горѣли огнемъ. Прежняго Савоськи точно не бывало; на скамейкѣ стоялъ совсѣмъ другой человѣкъ, который всей своей фигурой, голосомъ и движеніями производилъ магическое впечатлѣніе на бурлаковъ. Въ немъ чувствовалась та сила, которая такъ заразительно дѣйствуетъ на массы".