И въ "Бойцахъ" писатель касается до нѣкоторой степени своей любимой темы взаимнаго поѣданія другъ друга. Несчастныхъ бурлаковъ считали не лучше вьючнаго скота, обсчитывали ихъ при помощи невозможныхъ штрафовъ, обращались съ ними невѣроятно грубо. Напримѣръ, приказчикъ Осипъ Ивановичъ "безъ всякаго пути разносилъ въ щепы совершенно невинныхъ людей, такъ-же безъ пути снисходилъ къ отъявленнымъ плутамъ и завзятымъ мошенникамъ, и въ концѣ концовъ былъ глубоко убѣжденъ, что безъ него на пристани хоть пропадай.-- "Аспиды, разбойники! Мошенники!" -- ревѣлъ онъ, какъ сумасшедшій, не зная, на кого броситься, и по пути сыпалъ подзатыльниками и затрещинами". При расчетѣ, благодаря системѣ штрафовъ, артель не только ничего не получала на руки, но еще, оказывалось, была должна уплатить заправиламъ акціонерной компаніи: "только взять-то съ нихъ нечего!" -- замѣчаетъ при этомъ Осипъ Ивановичъ безъ малѣйшей совѣсти. Значитъ, еслибы было что взять, взяли бы. Представьте себѣ положеніе: работала, работала артель, въ концѣ концовъ кое-кого не досчитывается изъ своихъ членовъ, и въ концѣ концовъ но только ничего не заработала, но ей же еще приходится платить богатому купцу, должно-быть, за удовольствіе, доставленное ея членамъ "святымъ трудомъ"... Власть, самая деспотическая, капитала сказывается и въ "Бойцахъ", и писатель отчасти и здѣсь говоритъ о нарастающемъ капитализмѣ, передъ громадной силой котораго пасуетъ всякая другая сила. "Бойцы" являются какъ бы прелюдіей къ цѣлому ряду идейныхъ произведеній Мамина, какъ будто на первый взглядъ хаотичныхъ, гдѣ картины природы смѣшаны съ картинами повседневной людской сутолоки, гдѣ столько самыхъ разнообразныхъ фигуръ,-- а на самомъ дѣлѣ стройныхъ, выдержанныхъ, проникнутыхъ излюбленными мыслями, надъ которыми давно и долго задумывался писатель, достаточно насмотрѣвшійся еще въ ранней молодости на несовершенство жизни, на ея возмутительныя явленія, надругательство надъ человѣческой личностью, безправіе, страшный произволъ -- и совсѣмъ изстрадавшійся и невольно проникшійся пессимистическимъ міросозерцаніемъ. Съ тоскою пришелъ онъ къ убѣжденію, что тайна жизни заключается, между прочимъ, въ самоистребленіи природы и человѣка, во взаимномъ ихъ поѣданіи. И уже въ разсказѣ "Въ живыхъ душахъ" краснорѣчиво, въ немногихъ словахъ высказалъ онъ то, что такъ ясно представилось его духовному взору. "Вотъ въ этой сочной травѣ, подернутой утренней росой,-- говоритъ онъ,-- съ виду такъ же тихо, какъ и въ воздухѣ, но сколько въ этотъ моментъ тамъ и здѣсь погибаетъ живыхъ существованій, погибаетъ безъ крика и стона, въ нѣмыхъ конвульсіяхъ. Одна букашка душитъ другую, червякъ точитъ червяка, весело чирикающая птичка одинаково весело ѣстъ и букашку и червяка, дѣлаясь въ свою очередь, добычей кошки или ястреба. Въ этомъ концертѣ пожиранія другъ друга творится тайна жизни".
Что еще въ очень молодыхъ лѣтахъ приходила ему эта мысль въ голову, что и тогда задумывался онъ надъ своимъ печальнымъ открытіемъ тайны жизни, видно изъ романа его "Черты изъ жизни Пепко", гдѣ часто проскальзываютъ намеки на цѣпь истребленія въ природѣ и жизни. Въ "Бойцахъ" талантъ Мамина-Сибиряка уже обозначается довольно ярко и съ внутренней и съ внѣшней стороны, чувствуется сильное письмо и манера писателя. Тутъ же замѣчается и полный невозмутимаго спокойствія, безпристрастія и какъ будто холодный тонъ повѣствователя, который одинаково спокойно изображаетъ и удивительную красоту природы, и вопіющую нищету бурлаковъ, и катастрофу гибели нагруженной товарами и переполненной людьми баржи. Въ этомъ же очеркѣ мы видимъ умѣнье изобразить пестроту жизни и разобраться въ огромномъ матеріалѣ, которымъ всегда владѣлъ писатель. Въ "Бойцахъ" уже можно въ достаточной степени распознать его творчество, оглядѣться въ немъ, на основаніи фактовъ и явленій, выдвигаемыхъ писателемъ, угадать ихъ причину, познать ихъ начало. На Мамина-Сибиряка всегда ошеломляюще дѣйствовала масса разнородныхъ впечатлѣній, имъ испытанныхъ, и ему стоило немалаго труда привести ихъ въ порядокъ, воспользоваться ими для своихъ цѣлей. "Я долго не могъ заснуть,-- разсказываетъ онъ въ "Бойцахъ".-- Мнѣ мерещилось все видѣнное и слышанное за день, эти толпы бурлаковъ, пьяный Савоська, мастеровые, "камешки", ужинъ въ караванной конторѣ и наконецъ больные бурлаки, и этотъ импровизированный пиръ "веселой скотинкой". Цѣлая масса несообразностей мучительно шевелилась въ головѣ, вызывая ряды типичныхъ лицъ, сценъ и мыслей. Какъ разобраться въ такомъ хаосѣ впечатлѣній, какъ согласовать отдѣльные житейскіе штрихи, чтобы получить въ результатѣ необходимое цѣлостное представленіе? Каждый разъ, когда хотѣлось сосредоточиться на одной точкѣ, мысли расползались въ разныя стороны, какъ живые раки изъ открытой корзины". Но надо только прочесть "Бойцы", чтобы увидѣть, какъ писатель умѣлъ собрать, привести въ систему свои мысли и создать стройное цѣлое.
Въ одинъ годъ съ "Бойцами" появились въ "Дѣлѣ", "Отечественныхъ Запискахъ", "Вѣстникѣ Европы" и "Русской Мысли": "Золотуха" очерки пріисковой жизни, "Переводчица на пріискахъ", разсказъ изъ жизни на Уралѣ, повѣсть "Максимъ Венелявдовъ", нѣкогда забракованные Салтыковымъ "Старатели", тоже очерки изъ пріисковой жизни, и наконецъ большой романъ "Приваловскіе милліоны", который одинъ изъ критиковъ ставить очень высоко. Это, по его мнѣнію, "безспорно лучшее произведеніе огромнаго художественнаго таланта Мамина-Сибиряка и одно изъ лучшихъ украшеній нашей литературы". Среди самыхъ крупныхъ вещей писателя "Приваловскіе милліоны" выдаются своимъ богатѣйшимъ и необыкновенно разнообразнымъ содержаніемъ и взяты изъ исторіи громаднаго наслѣдства, оцѣнивавшагося въ нѣсколько десятковъ милліоновъ и заключавшагося въ Шатровскихъ заводахъ, знаменитыхъ на Уралѣ. Сто пятьдесятъ лѣтъ созидалось и необычайно расширялось и дозволенными и недозволенными способами это дѣло и превратилось въ исполинское предпріятіе. Заводъ занялъ пространство въ четыреста тысячъ десятинъ земли, богатѣйшей въ цѣломъ мірѣ, и его населеніе достигло до сорока тысячъ съ лишкомъ. Заводъ выросъ на башкирскихъ земляхъ и созданъ тяжелыми трудами крѣпостныхъ крестьянъ, лишенныхъ земли и приписанныхъ къ заводскому населенію. Темное прошлое этого завода Маминъ-Сибирякъ передаетъ съ большими подробностями, въ связи съ исторіей рода Приваловыхъ. Методично, картинно, съ ужасающими подробностями рисуетъ онъ, какъ завзятые проходимцы "грѣютъ руки" у огня приваловскаго наслѣдства, которое за несовершеннолѣтіемъ главнаго наслѣдника и героя романа, Сергѣя Привалова, "опекается" достодолжнымъ образомъ хищными птицами, успѣшно ощипывающими золотыя, пышныя перья, и какъ все это потомъ пошло прахомъ. Заводъ за долги поступилъ въ казну, а опекуны-хищники въ конецъ прогорѣли, потерявъ награбленное.
Въ "Приваловскихъ милліонахъ", изображая жизнь Урала, писатель интересуется уже не жизнью и судьбою трудящихся массъ, а нравами воротилъ промышленнаго предпріятія, судьбами честныхъ дѣятелей и заправскихъ разбойниковъ въ этой области. И здѣсь Маминъ-Сибирякъ съ любовью останавливается на типѣ своего рода богатыря -- управляющаго заводовъ, тяготѣя къ нему такъ же, какъ тяготѣлъ онъ въ "Бойцахъ" къ Савоськѣ-сплавщику. Это -- старикъ Бахаревъ, питомецъ раннихъ владѣльцевъ Шатровскихъ заводовъ, воспитанный въ правилахъ старой вѣры, распинающійся ради принесенія пользы малолѣтнему наслѣднику Сергѣю Привалову и самому дѣлу, въ которое онъ влюбленъ, привязанъ къ нему какъ-то стихійно. Всѣми силами стремится онъ поднять заводское дѣло и достигаетъ цѣли. Но по натурѣ своей честный, прямой, онъ не въ состояніи работать съ другимъ опекуномъ, Ляховскимъ, циничнымъ грабителемъ,-- и отстранился отъ дѣла. Типъ очень любопытный, начиная съ внѣшняго облика. "Громадная голова,-- такъ рисуетъ его авторъ,-- съ остатками сѣдыхъ кудрей и сѣдой всклоченной бородой была красива оригинальной старческой красотою. Небольшіе проницательные сѣрые глаза смотрѣли пытливо и сурово, но въ присутствіи Привалова были полны любви и теплой ласки. Самымъ удивительнымъ въ этомъ суровомъ лицѣ, со сросшимися сѣдыми бровями и всегда сжатыми плотно губами, была улыбка. Она точно освѣщала все лицо. Такъ умѣютъ смѣяться только дѣти да слишкомъ серьезные и энергичные старики". Духовный обликъ его былъ тоже не изъ заурядныхъ. Напоръ жизни принудилъ пожертвовать кое-чѣмъ изъ своего "старовѣрія", небрежно относиться къ нѣкоторымъ обрядамъ и установленіямъ старообрядства, но проводникомъ въ жизнь всего того, что онъ унаслѣдовалъ отъ дѣдовъ, закаленныхъ въ старинномъ крѣпостничествѣ, онъ остался. Вѣренъ былъ жестокости при соблюденіи старыхъ основъ, строго относился къ рабочимъ, училъ ихъ уму-разуму по-своему. Когда его дочь, любимое дитя, сошлась со своимъ возлюбленнымъ, онъ старался забыть ее и четыре года не видѣлся съ нею. И таковъ онъ былъ вездѣ, гдѣ старые устои подвергались опасности...
Передъ этимъ богатыремъ своего рода кажется даже блѣдною фигура главнаго героя романа, Сергѣя Привалова, мечтателя, который одушевленъ завѣтной мыслью -- поднять земледѣліе на Уралѣ въ видѣ противоядія заводской промышленности, потому что "въ недалекомъ будущемъ на заводахъ выработается настоящій безземельный пролетаріатъ, который будетъ похуже всякаго крѣпостного права". Привалова гнетутъ его наслѣдственные милліоны, которыми онъ ни за что не желаетъ воспользоваться. Онъ чувствуетъ, какой онъ неоплатный должникъ и башкировъ, на чьей землѣ возведены Шатровскіе заводы, и крестьянъ, ставшихъ безземельными, послѣ темной продѣлки съ ними. И Приваловъ мечтаетъ расплатиться со всѣми кредиторами, хотя миновала уже историческая давность. Но скоро онъ видитъ тщету своихъ честныхъ порываній, познаётъ силу, съ которой ему придется бороться. Однажды онъ зашелъ во время Ирбитской ярмарки въ театръ и, когда разсмотрѣлъ присутствовавшую публику, ощутилъ какую-то особенную пустоту въ душѣ, даже не мучившую его. "Онъ только чувствовалъ себя частью этого громаднаго цѣлаго, которое шевелилось въ партерѣ, какъ тысячеголовое чудовище. Вѣдь это цѣлое было неизмѣримо велико и влекло къ себѣ съ такой неудержимой силой... Даже злобы къ этому цѣлому Приваловъ не находилъ въ себѣ: оно являлось только колоссальнымъ фактомъ, который былъ правъ самъ по себѣ, въ силу своего существованія"... И ему пришло на мысль, зачѣмъ онъ здѣсь? "Куда ему бѣжать отъ всей этой ужасающей человѣческой нескладицы, бѣжать отъ самого себя? Онъ сознавалъ себя именно той жалкой единицей, которая служитъ только матеріаломъ въ какой-то сильной творческой рукѣ"... Ничего онъ, конечно, не сдѣлалъ. Послѣ его поѣздки въ Ирбитъ разбились всѣ его идеалы, надежды, мечтанія. Онъ сталъ пить, опустился и задавался вопросомъ: "для кого и для чего онъ теперь будетъ жить?.. Его идея въ этомъ страшномъ и могучемъ хорѣ себялюбивыхъ интересовъ, безжалостной эксплуатаціи, организованнаго обмана и какой-то органической подлости, жалко терялась, какъ послѣдній крикъ утопающаго". Словомъ, Приваловъ палъ жертвой стихійной власти -- капиталистическаго роста. Маминъ-Сибирякъ отдалъ много творческой силы своему герою, нарождавшемуся народнику, этой очень сложной натурѣ. На Приваловѣ, такъ же, какъ на цѣломъ рядѣ дѣйствующихъ лицъ разныхъ его романовъ, писатель показалъ типичность "роковыхъ" людей, являющихся игралищемъ всякихъ стихійныхъ силъ, природныхъ и общественныхъ, передъ которыми такъ слабъ, жалокъ и ничтоженъ человѣкъ! Недаромъ еще Тютчевъ сказалъ:
Предъ стихійной вражьей силой
Молча, руки опустя,
Человѣкъ стоитъ уныло,--
Безпомощное дитя...
Эта та сила, передъ которой все слабое гибнетъ неслышно, а крушеніе сильныхъ сопровождается шумомъ.