Кромѣ Привалова въ этомъ романѣ интересна цѣлая галлерея разнообразныхъ фигуръ, нѣкоторыхъ типовъ, совсѣмъ новыхъ въ литературѣ. Таковы, напримѣръ, Заплатина -- паразитъ, полипъ, присасывающійся и къ живому и къ гніющему тѣлу, умѣющій извлекать пищу для себя, для своей ненасытной утробы; опекунъ Ляховскій, родственникъ Плюшкина, величающій себя славянофиломъ, плутъ международный на повѣрку, нѣмчура Оскаръ Шпигель, мастакъ ловить рыбку въ мутной водѣ, циничный бонвиванъ Веревкинъ, пріятель Привалова, разнузданный богачъ Лаптевъ, россійскій набобъ -- съ одной стороны, и Бахаревъ и это дочь Надя -- съ другой. Типъ Нади Бахаревой производитъ необыкновенно отрадное впечатлѣніе, прямо очаровываетъ, точно красавица пташка среди грубыхъ коршуновъ и черныхъ, ненасытныхъ вороновъ. Многіе критики находятъ, что въ нашей "изящной словесности", старой и новой, это одинъ изъ лучшихъ женскихъ типовъ. И всѣ эти типы "Приваловскихъ милліоновъ" не избѣгаютъ разрухи, кончаютъ банкротствомъ денежнымъ или духовнымъ, провалами, неудачей. "Приваловскіе милліоны",-- это величественная картина жизни, наглядное изображеніе капиталистическаго процесса, грознаго явленія, которое захватываетъ, подобно спруту съ его безчисленными щупальцами, множество всякихъ человѣческихъ видовъ и разновидностей -- и господъ, и слугъ, и представителей интеллигенціи, и черноземную силу. Много въ романѣ блестящихъ страницъ, матеріала, очень пригодящагося для разработки разныхъ соціальныхъ вопросовъ. Большая часть типовъ -- мастерскіе портреты съ натуры,-- пейзажъ пріятно дѣйствуетъ свѣжестью красокъ, краснорѣчиво говоритъ о самомъ близкомъ знакомствѣ писателя съ природой и жизнью края, въ которомъ происходитъ дѣйствіе романа, а также съ исторіей этого края, съ его этнографіей. Картина ирбитской ярмарки написана сочной кистью, ярко отмѣчена "эта развернутая страница чисто-народной жизни" -- той жизни, которую всегда такъ любовно изображалъ пѣвецъ Урала и Сибири. На этомъ зимнемъ торжищѣ, куда собираются представители пушной торговли всего свѣта, переплелись въ одинъ крѣпкій узелъ кровные интересы милліоновъ, а эта вѣчно-голодная стая хищниковъ справляла свой безобразный шабашъ, не желая ничего знать, кромѣ своей наживы и барыша. Глядя на эти довольныя лица, которыя служили характерной вывѣской крѣпко сколоченныхъ и хорошо прилаженныхъ къ выгодному дѣлу капиталовъ, кажется, ни на мгновеніе нельзя было сомнѣваться въ томъ, "кому вольготно, весело живется на Руси". Эта страшная сила клокотала и бурлила здѣсь, какъ вода въ паровомъ котлѣ: вотъ-вотъ она вырвется струей горячаго пара и начнетъ ворочать милліонами колесъ, валовъ, шестеренъ и тысячами тысячъ мудреныхъ приводовъ!"
По этому маленькому образчику вполнѣ можно судить о дарованіи Мамина-Сибиряка, о художественной красотѣ его описаній. Въ "Приваловскихъ милліонахъ" дѣйствуетъ городской Уралъ, и писатель, обращаясь къ жизни преимущественно уральскихъ центровъ, почти совсѣмъ приближается къ современности этого края. "Героическій" періодъ горнозаводскаго дѣла, желѣзнаго и золотого, отходитъ въ былое. Въ романѣ едва ли не весь Уралъ захваченъ авторомъ, въ лицѣ представителей края, обитающихъ около золота и желѣза. Передъ нами проходитъ длинная вереница образовъ, картинъ, описаній, очень характерныхъ не только для недавняго Урала, но и для всей Россіи, для современности. Вообще романъ представляетъ собою нѣчто цѣльное, полное, всестороннее. Это -- великолѣпный калейдоскопъ, живая панорама жизни и дѣятельности далекаго края, который подъ перомъ писателя такъ приблизился къ намъ. Романъ "Приваловскіе милліоны" недостаточно оцѣненъ въ нашей литературѣ, и его приходится причислить къ замѣчательнымъ явленіямъ, пропущеннымъ нашей критикой. Если бы подобный романъ вышелъ за границей, онъ произвелъ бы настоящую сенсацію и его значеніе было бы признано лучшими критиками. Только въ сравнительно недавнее время одинъ изъ чуткихъ критиковъ нашихъ, В. Альбовъ, въ своей обстоятельной статьѣ "Капиталистическій процессъ въ изображеніи Мамина-Сибиряка" отдалъ должное этому замѣчательному произведенію, оцѣнилъ его по достоинству, назвавъ его выдающейся вещью съ родной литературѣ.
Вслѣдъ за "Приваловскими милліонами" появилось другое крупное во всѣхъ отношеніяхъ произведеніе Мамина-Сибиряка -- "Горное гнѣздо", напечатанное въ "Отечественныхъ Запискахъ" 1884 года, заставившее говорить о себѣ и еще болѣе выдвинувшее писателя въ литературѣ, расширившее кругъ его постоянныхъ читателей. Въ литературномъ мірѣ это произведеніе создало Мамину друзей и почитателей, увидѣвшихъ въ немъ новую восходящую звѣзду и возлагавшихъ на него большія надежды, которыя и оправдались вполнѣ довольно скоро. "Горное гнѣздо" также посвящено горнозаводскому Уралу, описанію нравовъ его, причемъ на первый планъ выдвинута заводская администрація и интеллигенція, что называется, во всей красѣ и неприкосновенности. Въ романѣ выведенъ округъ Кукарскихъ заводовъ съ длиннымъ рядомъ его заправилъ, съ превосходно зарисованными типами. Кукарскіе заводы занимаютъ огромную территорію въ пятьсотъ тысячъ десятинъ, что равняется пространству цѣлаго германскаго княжества или какого-нибудь королевства въ Европѣ, а заводское населеніе вмѣстѣ съ селами, деревнями и "половинками" соотвѣтствуетъ пространству, достигая пятидесяти тысячъ душъ, разсѣянныхъ по селамъ, деревнямъ и заводамъ, которыхъ было семь. Десятки тысячъ людей свершаютъ здѣсь свой тяжкій огневой трудъ на пользу владѣльцевъ этихъ заводовъ, живущихъ гдѣ-то далеко и словно покрытыхъ дымкою тайны. Одинъ изъ такихъ таинственныхъ незнакомцевъ, набобъ Лаптевъ, типичный образчикъ вырожденія, и выведенъ въ романѣ. Онъ списанъ съ натуры: подъ этимъ именемъ всякій знакомый съ исторіей горнаго дѣла на Уралѣ сразу узнаетъ другую историческую уральскую фамилію. На Лаптевѣ, на его неожиданномъ пріѣздѣ въ "горное гнѣздо" вертится интересъ романа. Вмѣстѣ съ тѣмъ передъ читателемъ открывается великолѣпная страница, необыкновенно своеобразная, изъ исторіи накопленія капитализма, его поступательнаго хода, причемъ повѣствователь рисуетъ цѣлый рядъ эпизодическихъ картинокъ заводской жизни. Кукарскій заводъ старше другихъ и обширнѣе, былъ центральнымъ среди остальныхъ заводовъ, главенствовалъ, и въ смыслѣ административныхъ заводскихъ распорядковъ являлъ собою ихъ душу и сердце; изъ него исходили всѣ циркуляры, приказы, донесенія, рапортички,-- вся канцелярская производительность. Служить здѣсь значило быть на виду у начальства, и это находили большой честью, и немудрено, что мелкота прочихъ заводовъ завидовала всѣмъ служащимъ на Кукарскомъ заводѣ, весь свой вѣкъ грезила о такомъ счастьѣ.
"Когда вы читаете "Горное гнѣздо",-- говоритъ А. М. Скабичевскій,-- вы порою совершенно забываете, что имѣете дѣло не болѣе, какъ съ фабрично-промышленнымъ округомъ: передъ вами словно какъ бы и въ самомъ дѣлѣ какое-то владѣтельное нѣмецкое княжество XVIII столѣтія съ цѣлою іерархіею соперничавшихъ и подкапывавшихся другъ подъ друга администраторовъ, съ дворомъ, наполненнымъ невообразимой путаницей чисто-макіавелевскихъ интригъ, и съ владѣтелемъ всѣхъ сокровищъ во главѣ, рисующимся передъ вами не простымъ фабрикантомъ, а какъ бы владѣтельнымъ принцемъ нѣмецкаго княжества, огь одного мановенія пальца котораго зависитъ участь десятковъ тысячъ народа". Пріѣздъ въ свое "желѣзное" герцогство горнаго царька Лаптева и пребываніе его тамъ, интриги вокругъ него цѣлой стаи заправилъ Кукарскихъ заводовъ, ихъ раболѣпство передъ магнатомъ, подлизыванье, подличанье холопствующихъ проходимцевъ, изъ кожи лѣзущихъ, чтобы угодить пресыщенному, до мозга костей развращенному магнату, и происходящія на этой почвѣ трагикомедіи,-- вотъ содержаніе романа. Не честность, не умъ дарованія цѣнитъ "желѣзный" магнатъ въ своихъ подчиненныхъ, въ заводскихъ служащихъ, а только изобрѣтательность, ихъ умѣнье угодить своему патрону, расшевелить вялость нажравшагося боа-констриктора, обратить какой-нибудь новой выдумкой, изъ ряда выходящимъ кушаньемъ, развлеченіемъ его сонное вниманіе. Секретарь заводскаго главноуправляющаго, мелкая сошка, подленькій холопъ, вдругъ выползаетъ впередъ единственно потому, что для развлеченія барина изобрѣтаетъ какую-то татарскую борьбу, а старшій лѣсничій удостаивается благодарности и лобызанія растроганнаго набоба за то, что на закуску подалъ ему маринадъ изъ губы лося. И вся орава мерзкихъ паразитовъ только и занята изобрѣтеніями въ этомъ родѣ. Они увидали, что разбудить вниманіе горнаго царька относительно заводскихъ дѣлъ, улучшенія производства и проч. невозможно. Да въ сущности этимъ тлетворнымъ бактеріямъ и не было никакого дѣла ни до заводовъ, ни до всего Урала, ни до всего міра, кромѣ собственнаго благополучія и ублаготворенія своихъ низкихъ, животныхъ инстинктовъ.
Надо много таланта, чтобы справиться съ такой широко задуманной картиной, чтобы показать ростъ капиталистическаго процесса -- съ одной стороны и недуги и язвы заводскаго дѣла на Уралѣ -- съ другой, и ко всему этому изобразить, какъ такимъ важнымъ дѣломъ ворочаютъ ловкіе и обнаглѣвшіе проходимцы, всласть наслаждающіеся своимъ бытіемъ, глухіе къ стонамъ рабочаго Урала. Пріѣздъ набоба, ухаживанье за нимъ, интриги, подличанье, жестокая борьба соперничающихъ негодяевъ проходятъ передъ читателемъ красивой фееріей, переходящей порою въ комедію и кончающейся веселымъ фарсомъ, когда набобъ улепетываетъ невзначай изъ своего царства, никого не предупредивъ, оставивъ и крестьянъ, ждавшихъ его, какъ Бога, и земцевъ, "съ иглочки новенькихъ", ждавшихъ могущественнаго слова магната для рѣшенія всякихъ хозяйственныхъ и иныхъ важныхъ вопросовъ, и всю администрацію горнозаводскую, съ разинутыми ртами, съ болью разочарованій и обманутыхъ надеждъ. Какой мастерской кистью написана картина самаго пріѣзда Лаптева, этого торжественнаго момента для всѣхъ ожидавшихъ "великія и богатыя милости"! Какъ ярко, типично исполнены массовыя изображенія и съ какимъ тщаніемъ, вѣрностью психологической очерчены фигуры дѣйствующихъ лицъ -- самого героя Лаптева, его довѣреннаго Прейна, Родіона Сахарова, генерала Блинова, теоретика и кабинетнаго ученаго, бѣдной дѣвушки Луши Прозоровой, дочери мелкаго служащаго, наконецъ ловкой и подлой интригантки "царицы Раисы", то-есть Раисы Горемыкиной, жены главноуправляющаго, которая правила всѣмъ заводскимъ округомъ, его "внутренней политикой" при содѣйствіи его Ришелье -- Родьки Сахарова. Раиса представлена во весь ростъ. Начала она свою "работу" съ разныхъ урѣзокъ, сокративъ штатъ служащихъ, сбавивъ имъ жаловпнье и прибавивъ работы. Приказчиковъ изъ крѣпостныхъ она замѣнила управителями, спеціалистами горнозаводскаго дѣла. "Большой свѣтъ" заводовъ былъ у нея въ рукахъ, и она играла роль царицы въ своемъ міркѣ, гдѣ ее окружали поклонники, льстившіе ей, дѣлали видъ, что преклоняются передъ ея авторитетомъ, раболѣпствовали передъ ней, а за глаза предательски разбирали ее по косточкамъ, бранили, сплетничали на нее и всячески подкапывались. Живой, интересной вышла ея фигура у Мамина-Сибиряка вмѣстѣ съ написаннымъ также во весь ростъ набобомъ Лаптевымъ, взбалмошнымъ, чревоугодникомъ, бабникомъ, обладавшимъ странной привязанностью къ безпрестанному переодѣванію; его неподвижная, апатичная натура съ чисто-животными инстинктами отталкивала даже бѣдную дѣвушку Лушу, къ которой набобъ почувствовалъ влеченіе, можетъ статься, впервые во всю свою жизнь начавшій испытывать полноту чувства, его свѣжесть, силу. Онъ ревниво искалъ общества этой гордой, съ большимъ запасомъ внутренней жизни дѣвушки, и при видѣ ея становился неузнаваемымъ: его апатичность исчезала, а на морщинистомъ, увидавшемъ лицѣ вспыхивалъ румянецъ. Типичнымъ вышелъ и Родька Сахаровъ, доморощенный Ришелье, домашній секретарь Горемыкина, правая рука царицы Раисы, путемъ мошеннической продѣлки обездолившій крестьянъ и фактически сдѣлавшій крѣпостнымъ населеніе Кукарскаго округа. Останавливаютъ на себѣ вниманіе и земецъ Тетюевъ, сперва какъ будто исполненный благихъ намѣреній, а потомъ потерявшій невинность и очутившійся служащимъ набоба, сдѣлавшись юрисконсультомъ и будучи переведенъ въ столицу, а также генералъ Блиновъ, профессоръ, не имѣющій ничего общаго съ паразитами Кукарскаго завода, пріѣхавшій по желанію Лаптева для реформъ на заводахъ, вѣрящій въ это дѣло, но кабинетный ученый, дальше книгъ объ Уралѣ ничего о немъ не знающій. Если бъ онъ не былъ теоретикомъ, онъ могъ бы сдѣлать много хорошаго, распутать узелъ, которымъ было стянуто населеніе заводовъ.
Довольно сложная и запутанная интрига, на которой построенъ романъ, его эффектный конецъ, ею стройность, выдержанность, придаютъ "Горному гнѣзду" огромный интересъ. Въ романѣ много жизни, движенія, превосходное развитіе содержанія. Критика единодушно признала его выдающимся произведеніемъ по его стройности, законченности, возрастающему и съ каждой страницей болѣе и болѣе захватывающему интересу, самой удачной вещью въ смыслѣ психологическомъ, а равно и въ символическомъ. А. М. Скабичевскій замѣчаетъ, что въ то время, какъ остальныя произведенія Мамина-Сибирика, посвященныя Уралу, являются скорѣе всего лѣтописными сказаніями, это, напротивъ, "романъ въ истинномъ и вполнѣ европейскомъ смыслѣ этого слова. Каждая подробность здѣсь идетъ къ дѣлу и все болѣе и болѣе обрисовываетъ и дѣйствующія лица, и всѣ ихъ взаимныя отношенія; каждая сцена полна жизни, движенія и представляетъ необходимое звено въ развитіи сюжета. Это единственный романъ Д. Н. Мамина, который цѣликомъ могъ бы быть передѣланъ въ комедію и поставленъ на сцену, и какая бы это была бойкая, эффектная и содержательная пьеса". Многое въ этомъ романѣ, по мнѣнію того же критика, не поддается передачѣ, приводитъ читателя въ неописанный восторгъ и по многимъ сценамъ дѣлаетъ романъ истинно-классическимъ, лучшимъ произведеніемъ въ нашей литературѣ. Тотъ же критикъ отдаетъ должное также и изображенію типовъ, выведенныхъ въ романѣ. По его мнѣнію, въ лицѣ набоба Лаптева мы имѣемъ строго выдержанный, не только въ художественномъ, но и въ научномъ отношеніи типъ полнаго вырожденія... "Это замѣчательный типъ изъ всѣхъ, какіе только встрѣчались въ нашей литературѣ, и безъ всякихъ преувеличеній смѣло можно поставить его въ одномъ ряду съ такими вѣковѣчными типами, какъ Тартюфъ, Гарпагонъ, Іудушка Головлевъ, Обломовъ".
Въ "Горномъ гнѣздѣ" ярче, чѣмъ въ другихъ романахъ Мамина-Сибиряка, рисующихъ суровую родину желѣза, золота и самоцвѣтовъ, представлена художественная лѣтопись того недалекаго прошлаго этого края, когда жизнь заводовъ уральскихъ не успѣла еще оторваться отъ стараго корня, выросшаго на рабствѣ. Изображая эту эпоху Урала, писатель имѣетъ въ виду ходъ жизни и судьбу населенія не однихъ только Кукарскихъ заводовъ, но и всей нашей родины. Это можно заключить изъ резюме романа, вложеннаго въ уста пьяницы Прозорова, отца хорошенькой Луши, уѣхавшей съ Бренномъ въ качествѣ его любовницы. Оно вмѣстѣ съ тѣмъ является прекрасной оцѣнкой дѣйствующихъ лицъ "Горнаго гнѣзда". "Вы думаете, царица Раиса,-- говорить, проливая пьяныя слезы, старикъ Прозоровъ,-- я плачу о томъ, что Лукреція (т.-е. его дочь Луша) будетъ фигурировать въ роли еще одной жертвы русскаго горнаго дѣла,-- о, нѣтъ! Это въ воздухѣ,-- вы понимаете, мы дышимъ этимъ. Проституціей заражена наука, проституція въ искусствѣ, въ нарядахъ, въ мысли, а что же можно сказать противъ одного факта, который является ничтожной составной частью общаго "прогресса". Не объ этомъ плачу, царица Раиса, а о томъ, что Виталій Прозоровъ, пьяница и потерянный человѣкъ во всѣхъ отношеніяхъ, является единственнымъ честнымъ человѣкомъ, послѣднимъ римляниномъ. Вотъ она гдѣ, настоящая-то античная трагедія, царица Раиса! Господи, какое время, какіе люди, какая глупость и какая безграничная подлость! Тетюевъ съ Родькой (т.-е. Родіономъ Сахаровымъ) теперь совсѣмъ подтянуть мужиковъ, а генералъ (Блиновъ) будетъ конопатить ихъ подлости своей проституированной ученостью... Посмотрите, какой развратъ царить на заводахъ, какая масса совершенно специфическихъ преступленій, созданныхъ спеціально заводской жизнью, а мы... Наука, святая наука и та пошла въ кабалу къ золотому тельцу! И вашему царствію, Раиса Павловна, не будетъ, конца... Будьте спокойны за будущее -- оно ваше. Вашъ день и ваша пѣсня... И слабая женщина нашла наконецъ свое мѣсто на пиру жизни... Да, теперь честной женщинѣ нечего дѣлать". Монологъ Прозорова -- это крикъ наболѣвшаго сердца самого автора, преисполненнаго скорбнаго пессимизма.
Съ появленіемъ "Бойцовъ", "Приваловскихъ милліоновъ" и "Горнаго гнѣзда" репутація Мамина-Сибиряка, какъ бытописателя Урала, отмежевавшаго себѣ видное мѣсто въ нашей художественной литературѣ, вполнѣ упрочилась. Писатель окрѣпъ и окончательно сложился, покончивъ съ неувѣренностью, вполнѣ овладѣвъ формой, выработавъ свой языкъ, красивый, сочный, простой. Онъ работаетъ неутомимо надъ богатымъ матеріаломъ, который увеличивается послѣ каждой поѣздки писателя по Уралу. Публика съ интересомъ останавливаетъ вниманіе на мелкихъ разсказахъ Дмитрія Наркисовича. Одновременно съ "Горнымъ гнѣздомъ" въ нашихъ ежемѣсячникахъ онъ напечаталъ: очеркъ "Айва", "Башка. Изъ разсказовъ о погибшихъ дѣтяхъ", "Жилка. Изъ разсказовъ о золотѣ", переименованный позднѣе въ "Дикое счастье", и изъ той же серіи -- разсказъ "Золотая ночь", "На шиханѣ. Изъ разсказовъ охотника" и др. Характеренъ разсказъ "На шиханѣ", написанный на тему привязанности человѣка къ животнымъ. Эта тема, кстати сказать, проходитъ красной нитью черезъ многіе очерки писателя, любовно, нѣжно относящагося къ четвероногимъ и пернатымъ спутникамъ нашимъ на жизненномъ нуги. По обыкновенію восхищаясь богатырями даже въ миніатюрѣ, даже безуміемъ храбрости, удали, Маминъ выводитъ здѣсь полунищаго охотника, убійцу и острожника Савку, который питаетъ ненависть ко всякой жестокости, насилію и трогательно любитъ животныхъ. Когда заводскій главноуправляющій "за непослушаніе" стрѣляетъ въ свою собаку Весту, возмущенный Савка бросается на этого главноуправляющаго, нѣмца "Карлу", и чисто по-волчьи хватаетъ его за горло и, быть-можетъ, порѣшилъ бы съ нимъ, если бъ грубаго нѣмца не спасли объѣздчики. По разъясненію Савки, онъ оттого полонъ любви ко всякому животному, что всякое животное справедливѣе человѣка. Звѣрье "лютуетъ отъ голода, ибо ему ѣсть хочется, а человѣкъ и сытый, пожалуй, лютѣе звѣря. Звѣрь это знаетъ, и потому больше всего страшится человѣка. Эхъ, Господи милосливый, сколько это грѣха въ насъ, сколько неправды!" -- восклицаетъ острожникъ и пьяница Савка. Едва ли кто изъ патентованныхъ интеллигентовъ способенъ такъ, какъ Савка, отозваться на жестокость, на безцѣльное звѣрство сильныхъ, подобныхъ нѣмцу "Карлѣ". Савка и пьетъ горькую оттого, что вѣчно мучится торжествомъ зла, гнетомъ неправды, владычествомъ грѣха. Сколько глубокаго смысла и въ этомъ очеркѣ и въ разсказѣ "Башка", гдѣ дѣйствующими лицами являются посѣтители какого-то грязнаго притона въ родѣ покойной Вяземской лавры въ Петроградѣ, среди которыхъ у одного пропойцы и забулдыги, занимавшагося писаніемъ просьбъ и жалобъ за деньги, вдругъ воскресаетъ образъ Божій, и падшій человѣкъ преисполняется необычайной жалостью къ погибшей женщинѣ, бывшей актрисѣ. Она видитъ удивительные сны, видитъ себя невиннымъ ребенкомъ и возбуждаетъ смѣхъ собутыльниковъ когда передаетъ объ этихъ снахъ въ притонѣ. Только пьяница "Башка" не смѣется и исполненъ какихъ-то странныхъ, обновляющихъ думъ. Когда эта бывшая актриса, прозвищемъ Фигура Ивановна, занемогла, "Башка" на скудный свой заработокъ купилъ ей нѣжную батистовую сорочку, такую, въ какой она видѣла себя во снѣ. Выздоровѣвъ, Фигура Ивановна пропила въ притонѣ рубашку, тайно положенную ей подъ подушку "Башкой", и послѣдній отъ страшнаго огорченія куда-то пропалъ, и больше его уже не видали въ притонѣ.
Очень колоритенъ разсказъ "Жилка" (или "Дикое счастье"), гдѣ писатель проводитъ свою излюбленную идею о стихійныхъ силахъ, слѣпо дѣйствующихъ въ жизни, господствующихъ надъ людьми, ломающихъ ихъ волю, убивающихъ разсудокъ. Это наиболѣе типичное произведеніе писателя, посвященное изображенію золотыхъ промысловъ. Въ "Дикомъ счастьѣ" ярко представлено, подъ вліяніемъ жажды золота, распаденіе купеческой семьи Брагиныхъ, которая жила по старинѣ и могла похвалиться своей крѣпостью, вѣрностью дѣдовскимъ завѣтамъ. Степенностью, чинностью и строгостью отличались старшіе члены брагинской семьи, поддерживали хорошій духъ въ домѣ и миръ въ патріархальной семьѣ. И вотъ судьба послала старику Брагину пріискъ. "Жилка" произвела переворотъ въ его душѣ: въ ней зародилась зависть къ тѣмъ, кто разбогатѣлъ "черезъ это самое золото", и Гордѣй Брагинъ очутился въ семьѣ золотопромышленниковъ, связался съ людьми, не имѣющими ничего общаго со старыми завѣтами. Въ тихомъ домѣ начались кутежи ради горнаго инженера Лапшина, помогшаго Брагину обойти законъ, воспрещавшій разработку жильнаго золота частнымъ лицамъ. Гордѣй Брагинъ совсѣмъ помѣшался на жаждѣ наживы, превратился въ жаднаго эгоиста, сухого, безсердечнаго даже къ роднымъ, заразившаго своимъ эгоизмомъ и старуху-мать. Сыновья, которыхъ Гордѣй держалъ въ черномъ тѣлѣ и морилъ непосильной работой, стали обкрадывать отца и вести разгульную жизнь. Тотъ же инженеръ Лапшинъ, разсерженный Брагинымъ, однажды донесъ на него. "Жилку" отобрали въ казну, Гордѣй разорился, но все перенесъ, зная, что у него еще осталось десять тысячъ, которыя онъ отдалъ спрятать матери. А когда она объявила сыну, что не знаетъ, о какихъ-такихъ деньгахъ онъ говоритъ, старикъ не вынесъ и внезапно умеръ. Старуха-мать сдѣлалась еще скупѣе, скареднѣе до болѣзни и голодомъ сморила семью. Свѣтлой точкой на этомъ темномъ фонѣ является Нюша Гордѣева, которую не задѣла стихійная сила -- золото. Ея образъ прекрасно очерченъ въ романѣ, представляющемъ широко задуманную и прекрасно выполненную картину, гдѣ разныя явленія сгруппированы въ нѣчто стройное, являющее собою строгую систему.
Спустя два года послѣ появленія "Горнаго гнѣзда", Маминъ-Сибирякъ выступилъ съ новой крупной вещью -- романомъ "На улицѣ", вышедшимъ позднѣе въ отдѣльномъ изданіи подъ заглавіемъ "Бурный потокъ". Эту вещь одинъ изъ критиковъ называетъ "естественнымъ продолженіемъ" "Горнаго гнѣзда", потому что въ ней какъ бы слышится отголосокъ монолога пьяницы Прозорова изъ "Горнаго гнѣзда", обращеннаго къ Раисѣ Павловнѣ послѣ "разъѣзда каретъ", по окончаніи параднаго обѣда, даннаго заводской компаніи генераломъ Блиновымъ. Въ этомъ монологѣ Прозоровъ плачетъ о томъ, что нынѣ честной женщинѣ нечего дѣлать, что все, и наука и искусство попадаютъ въ кабалу къ золотому тельцу, и что всюду стремится царить безграничная подлость. На Прозоровскомъ монологѣ и построенъ романъ "На улицѣ", гдѣ передъ нами во всей своеобразной "прелести" царитъ удивительный міръ высокопробныхъ дѣльцовъ обоего пола, продажныхъ свѣточей науки, представителей печати. Это -- громадная петроградская улица, со своей безпредѣльной, могучей властью, въ высшей степени оживленный базаръ суеты, тщеславія, на которомъ по сходной цѣнѣ покупаются дарованія, знанія, настойчивость, изворотливость, имена, честь, совѣсть,-- все, что угодно нуждающимся набобамъ въ родѣ Лаптева. Рынокъ этотъ существуетъ для самаго широкаго пользованія капитала, являющагося "серьезнымъ покупателемъ" подобныхъ цѣнностей особаго рода. Онъ какъ самая заразная язва дѣйствуетъ на талантъ, на все выдающееся, отзывчивое. Это очень наглядно показалъ писатель въ своемъ романѣ, безпощадно выводя на свѣтъ Божій и непорядочныхъ и порядочныхъ людей, подпавшихъ подъ власть улицы. Тутъ разные представители современнаго общества: Покатиловъ, даровитый и симпатичный журналистъ съ "неорганизованнымъ характеромъ" (по опредѣленію его подруги, англичанки Бэтси), пишущій фельетоны въ маленькой газеткѣ и полный мечтами объ основаніи собственнаго большого органа, прожектеръ Морозъ-Доганскій, красавица Сусанна, его супруга, и еще всякіе денежные тузы и публицистъ по экономическимъ вопросамъ Чвоковъ. Морозъ-Доганскій нуждается въ органѣ, который могъ бы служить его темнымъ дѣлишкамъ, и потому даетъ Покатилову деньги на газету. Она сразу пріобрѣтаетъ извѣстность; ея подписка растетъ, и Покатиловъ пожинаетъ лавры, сдѣлавшись завоевателемъ улицы. Но, какъ въ старинной пѣсенкѣ поется: "на счастье прочно всякъ надежду кинь" -- Морозъ-Доганскій разоряетъ Покатилова, самъ прогораетъ и кончаетъ самоубійствомъ.