Между прочимъ, Морозъ-Доганскій обиралъ, съ помощью своей красавицы-жены, нѣкоего Теплоухова, капиталиста-чудака, человѣка ненормальнаго. Послѣ скоропостижной смерти Теплоухова возбуждается процессъ довольно грязнаго свойства. Покатиловъ очутился на скамьѣ подсудимыхъ за подложный вексель, и на ту же скамью попадаетъ и Сусанна Морозъ-Доганская, въ которую давно влюбленъ Покатиловъ. Прекрасная пара, соединившись, ссылается въ Сибирь. Улица скушала ихъ. Она "пріобрѣла" также и Чвокова, талантливаго экономиста... Интересно задуманы и превосходно исполнены почти всѣ лица этого романа, сдѣлавшіяся жертвами улицы. Великолѣпна характеристика экономиста, сдѣланная имъ самимъ. "Что же, я и не думаю оправдывать себя,-- кается онъ Покатилову:-- mea culpa -- mea maxima culpa. Но, голубчикъ мой, вѣдь дѣваться некуда умному человѣку. Много насъ такихъ ученыхъ подлецовъ развилось. Время такое, братику. Пока умные да честные люди хорошія слова разговаривали, подлецы да дураки успѣли всѣ дѣла передѣлать. Каюсь: повиненъ свинству, но заслуживаю снисхожденія, поелику продѣлываю оное великое свинство не одинъ, а въ самомъ благовоспитанномъ обществѣ. Ей-Богу, иногда кажется, что какая-то фантасмагорія происходитъ, и самъ удивляешься себѣ..." Новыя времена, выдвинувшія улицу съ ея темными промышленниками и тузами капитала, всосали въ себя и обезобразили нравственно Сусанну Морозъ-Доганскую, преобразивъ ее чуть не въ продажную тварь. А отъ природы она была совсѣмъ не такая, проявляла много симпатичности, тонкости чувствъ, чуткости. Очень удался автору образъ этой несчастной жертвы "бурнаго потока", захлестывающихъ волнъ улицы. Маминъ-Сибирякъ отлично справился со своей задачей -- показать наглядно, какъ надвигалась со всѣмъ ея ужасомъ капиталистическая пора, сопровождавшая свое движеніе отчаянной ломкой стараго уклада жизни, старыхъ идеаловъ, ничего не создавъ для трудящихся массъ и только произведя броженіе, растерянность, шатаніе мысли, хаотичность, разруху. Въ этомъ романѣ писатель оставилъ на время свой излюбленный Уралъ со всѣми его прошлыми и болѣе близкими къ нашему времени переживаніями и обратился къ жизни интеллигентныхъ классовъ, переживающихъ дни поразительныхъ недоразумѣній, не могущихъ оглядѣться при внезапно нахлынувшей новой волнѣ, гонимой вихремъ буржуазіи. И здѣсь писатель проявилъ огромную наблюдательность, способность подмѣчать характерныя черты времени, такія мелочи, изъ которыхъ складывается нѣчто цѣлое, крупное и которыя для другого писателя показались бы незначительными, нестоящими вниманія. Маминъ-Сибирякъ такимъ образомъ показалъ, что онъ -- не только пѣвецъ Урала, бытописатель горнозаводской жизни, но и талантливый отражатель русской жизни вообще и современной въ особенности.
Очень незадолго передъ переселеніемъ Мамина-Сибиряка въ Петроградъ, послѣ длиннаго ряда его разсказовъ и очерковъ ("Нужно поощрять искусство", "Золотопромышленники", "Отрава", "Самоцвѣты", "Гнѣздо пауковъ", "Летные", "Жизнь хороша" и проч.), появилась новая крупная его вещь "Три конца" -- длинная и обстоятельная уральская лѣтопись, представляющая собою что-то грандіозное, великолѣпное, производящее сильное впечатлѣніе. Ключевской заводъ, подобно всѣмъ заводскимъ поселеніямъ Урала, заселялся частью крѣпостными крестьянами, которыхъ заводовладѣльцы переселяли изъ нашихъ внутреннихъ губерній, а частью бѣглецами, спасавшимися отъ жестокостей, притѣсненій и вообще несладкой жизни у своихъ баръ, а также и отъ религіозныхъ преслѣдованій. Получились элементы чрезвычайно разнородные, приносившіе съ собою на новыя мѣста ихъ водворенія свой старый укладъ жизни. И каждый изъ этихъ элементовъ оставался вѣренъ ему въ цѣломъ ряду поколѣній, не сливаясь съ прочими поселенцами, которые были для него вполнѣ чужими и по духу, и по нравамъ и обычаямъ. Каждая группа односельчанъ смотрѣла на остальныя враждебно, считала себя лучшею по своему укладу, по вѣрѣ. Такимъ образомъ на заводѣ возникли "концы" -- Кержацкій, Хохлацкій и Туляцкій. Они то и послужили Мамину-Сибиряку благодарной темой для его романа, гдѣ авторъ пытался прослѣдить судьбу "трехъ концовъ", населенныхъ крестьянами, прикрѣпленными къ Ключевскимъ заводамъ, судьбу вывезенныхъ людей изъ Малороссіи, Тульской губерніи -- составлявшихъ два конца, и мѣстныхъ раскольниковъ, или "кержаковъ", живущихъ, каждый, стихійной, напряженной жизнью. Дѣйствіе романа происходитъ еще при крѣпостномъ правѣ и затѣмъ при переходѣ заводскихъ массъ отъ крѣпостного труда къ вольнонаемному.
На широкомъ полотнѣ картины Мамина-Сибиряка -- множество самыхъ разнообразныхъ фигуръ и представлены жизнь и взаимныя отношенія "трехъ концовъ"; богатѣйшіе типы раскольниковъ, мужчинъ и женщинъ, и вообще уральскихъ фигуръ, "часть которыхъ теперь уже умерла и выброшена жизнью, часть измѣнилась и примѣнилась къ новымъ условіямъ, а часть и выступила на поверхность жизни только благодаря этимъ условіямъ". Особенно ярко обрисованы здѣсь раскольники, съ ихъ крѣпостью въ вѣрѣ и нетерпимостью къ другимъ -- "мочеганамъ", богатые и бѣдные, глупые и умные, слабые и сильные, честные и безчестные. Вотъ грубая старица Енафа, держащая въ ежовыхъ рукавицахъ свой скитъ въ глухой мѣстности; богачъ Груздевъ, только числящійся въ старовѣрахъ, а на самомъ дѣлѣ вѣчно толкающійся между "мочеганами", хлѣботорговецъ и владѣлецъ питейныхъ заведеній, изъ самыхъ вліятельныхъ; вотъ "смиренный инокъ" Кириллъ, въ прошломъ каторжанинъ, рабъ звѣрскихъ, необузданныхъ страстей, душа мятущаяся, ищущая "правды Божіей"; злополучная Аграфена, она же и черница Аглаида, замаливающая въ скитахъ тяжкій грѣхъ свой, и другіе. А на ряду съ ними "мочегане" -- старикъ Титъ Горбатый. Коваль, заводскій управляющій Голиковскій, Петръ Мухинъ, лучшій изъ заводскихъ людей, наконецъ героиня Нюрочка, нарисованная въ самыхъ свѣтлыхъ тонахъ и не гибнущая среди остальныхъ героевъ "Трехъ концовъ". Жизнь ея слагается счастливо: она выходитъ замужъ за хорошаго человѣка, который еще съ дѣтства полюбился ей; съ нимъ идетъ она рука объ руку и занимается честнымъ дѣломъ -- просвѣщеніемъ темныхъ массъ, въ качествѣ, учительницы народной школы. Однако и она, слушая начетчицу Таисію, раскольничью мастерицу "съ головою уходила въ этотъ міръ разныхъ жестокостей, неправды, крови и слезъ, и ея сердце содрогалось отъ ужаса. Господи, какъ страшно жить на свѣтѣ, особенно женщинамъ! Дѣйствительность проходила породъ ея глазами въ яркихъ картинахъ грѣха, человѣконенавистничества и крови"...
Одинъ изъ критиковъ находитъ, что авторъ "Трехъ концовъ" вовсе не является защитникомъ раскола, и сопоставляетъ его съ Печерскимъ (Мельниковымъ), авторомъ "Въ лѣсахъ" и "На горахъ", извѣстнѣйшимъ расколовѣдомъ-художникомъ. Но въ то время, какъ Печерскій нерѣдко въ своихъ романахъ клевещетъ, Маминъ-Сибирякъ говоритъ только правду и, даже изображая симпатичныхъ ему людей изъ этого міра, "не сгущаетъ розовыхъ красокъ", оставаясь всюду строгимъ объективистомъ, иногда сухимъ беллетристомъ-фотографомъ. "Маминъ, по мнѣнію этого критика.-- отворяетъ передъ нами двери скитскихъ тайниковъ, и удушливой, зловѣщей атмосферой средневѣковья вѣетъ на васъ оттуда. Плети, поклоны, скрытый развратъ, невѣжество, зависть, корысть, дѣтоубійства... Ужасъ! А это "святая святыхъ", это -- духовное убѣжище десятковъ тысячъ, грубо, мелочно, односторонне, въ буквѣ, а не въ духѣ и истинѣ", но все же "ищущихъ Бога и вѣчной правды Его". Страшно, но чувствуется, что авторъ не лжетъ, даже не преувеличиваетъ, не "творитъ" никакихъ рискованныхъ "легендъ", а рисуетъ прямо съ жизни подлинную жизнь. Но подождите,-- замѣчаетъ далѣе критикъ, возмущаться, не дочитавши романъ до конца, дѣлать выводы и заключенія объ уральскихъ старообрядцахъ и ихъ наставникахъ. Жестокость и суевѣріе борются въ нихъ съ живымъ исканіемъ правды, и высѣкаются порой, въ этой упорной борьбѣ, яркія искры, освѣщающія мракъ лицемѣрія, преступленія, лжи. Посмотрите, какими ясными, любовными красками рисуетъ романистъ знаменитое на Уралѣ паломничество старообрядцевъ всѣхъ согласій на Крестовые острова, куда и въ наше время, каждый годъ, къ могиламъ благоговѣйно чтимыхъ раскольничьихъ подвижниковъ "со всѣхъ сторонъ боголюбивые народы идутъ: изъ-подъ Москвы, съ Нижняго, съ Поволжья", чтобы молиться среди лѣса, подъ открытымъ небомъ. И небо и лѣсъ, и цвѣты и птицы оставляютъ на всѣхъ свой ясный, благодатный слѣдъ".
Помимо картинъ раскольничьей жизни и ея выясненія во всѣхъ отношеніяхъ, въ "Трехъ концахъ" живописно изображена исторія развитія экономическаго быта заводской массы, исторія хода капиталистическаго процесса въ поселкахъ, а также разныхъ моментовъ, когда старое боролось съ новымъ, отчего происходила видимая ясно сумятица, какъ старый укладъ исчезъ, а представители стараго строя остались со своимъ невѣжествомъ и съ крѣпостными вожделѣніями. Романистъ искусно набрасываетъ картину, какъ представители стараго щучьяго закала сошлись съ новыми людьми и какъ "этотъ замѣчательный союзъ дѣльцовъ старой и новой эпохи обобралъ на голо заводскую массу, а дѣльцы новой эпохи, кромѣ того, установили тотъ капиталистическій режимъ, благодаря которому порвались послѣднія связи рабочаго съ опредѣленнымъ мѣстомъ и опредѣленными людьми. Такъ изъ старыхъ союзовъ выдѣлилась новая клѣточка -- безземельный рабочій, свободный отъ власти патріархальной семьи, отъ полукрѣпостныхъ, личныхъ связей съ опредѣленнымъ мѣстомъ и опредѣленными людьми -- "клѣточка, которая растетъ не по днямъ, а по часамъ", какъ говоритъ авторъ еще въ "Бойцахъ". Романъ "Три конца" полонъ и этнографическаго интереса и тѣхъ "человѣческихъ документовъ" достаточной цѣнности, которые очень пригодятся историку Урала. Романистъ такимъ образомъ сыгралъ здѣсь роль и этнографа и историка, не говоря о внимательномъ бытописателѣ, который во множествѣ характерныхъ положеній, сценъ и лицъ, выхваченныхъ непосредственно изъ дѣйствительности, воспроизвелъ прошлое Урала и времена, близкія къ нашимъ днямъ. У него прекрасно изображены взаимныя отношенія обитателей "концовъ", раскинувшихъ свои жилища по берегамъ трехъ горныхъ рѣчекъ Урьи, Сойги и Култыма, этнографическія особенности этихъ обитателей, стремящихся передѣлать по-своему чуждыя имъ условія жизни, въ которыя они попали, подчинить ихъ себѣ. Авторъ повѣствуетъ намъ и о тоскѣ по землѣ малороссовъ и тулячковъ, оторванныхъ отъ нея, выхваченныхъ изъ родной среды земледѣльцевъ и насильственно притиснутыхъ къ заводскому труду. Яркія страницы отведены хаотическому броженію, возникшему среди люда, чуждаго другъ другу по происхожденію, по религіи и по прошлому, скованныхъ вмѣстѣ, воедино цѣпью ржавой крѣпостничества, которая не выдержала, лопнула и, говоря словами поэта, ударила "однимъ концомъ по барину, другимъ по мужику",-- броженію, которое проявилось въ первыхъ неудачныхъ попыткахъ къ переселенію "въ орду", первыхъ забастовкахъ и первыхъ массовыхъ выселеніяхъ "на вольныя работы" заводскаго населенія.
Въ "Трехъ концахъ" писатель остается вѣренъ своему обычному міровоззрѣнію. И здѣсь въ яркихъ краскахъ выражена все та же тайна жизни, заключающаяся во взаимномъ питаніи одной твари другою, и здѣсь повторяется неизбѣжная разруха, характеризующая родную жизнь и вылившаяся въ гибели дѣла и людей. Гибнутъ чугунноплавильные заводы, кончаютъ самоубійствомъ люди. Отецъ героини романа, Нюрочки, Петръ Елисеевичъ Мухинъ сходить съ ума, старовѣръ-хлѣботорговецъ разоряется, а убитыхъ и раненыхъ и не счесть... Итогъ получается мрачный. И вотъ заключительная картина этой жизненной катастрофы. "Половина избъ стояла съ заколоченными окнами. Лѣто прошло невеселое: мужики да бабы съ подростками. Почти все мужское населеніе разбрелось, куда глаза глядятъ, побросавъ дома и семьи. Случилось что-то стихійно-ужасное, какъ повѣтріе или засуха. На покосахъ больше не пѣли веселыхъ пѣсенъ и не курились покосные огоньки, точно пронеслось мертвое дуновеніе. Раньше на время дѣлалась мертвой одна фабрика, а теперь замерло вмѣстѣ съ фабрикою и все живое... Въ Ключевскомъ заводѣ безмолвствовали всѣ три конца, какъ безмолвствовали фабрика и мѣдный рудникъ. Бездѣйствовавшая фабрика походила на парализованное сердце: она остановилась, и все кругомъ омертвѣло". Никакихъ, ни свѣтовыхъ ни звуковыхъ эффектовъ въ этомъ произведеніи нѣтъ,-- разсказъ простой, какъ будто даже суховатый, а межъ тѣмъ картина эта наводитъ грусть и тяжелыя думы. Однако въ маминскомъ разсказѣ, по замѣчанію одного критика," "не чувствуется ни ужаса ни усталости отъ подобныхъ картинъ: даже въ этихъ варварскихъ формахъ, подъ гнетомъ заводскаго режима, все населеніе "трехъ концовъ" живетъ стихійной интенсивной жизнью. Тонъ повѣствованія именно жизненный. Можетъ быть, безсмысленная, дикая и часто звѣрская возня, а не человѣческое существованіе, но все же не покой, не застой, не мертвечина. А вотъ "итоги" и "резюме" -- мертвенно-унылые и безнадежные. Богатство содержанія въ "Трехъ концахъ" дѣйствуетъ захватывающе на читателя, который съ громаднымъ интересомъ идетъ вслѣдъ за авторомъ въ раскольничьи скиты, возникшіе въ такой глуши, въ такихъ лѣсныхъ дебряхъ, куда раньше не заходила ни одна человѣческая нога, присутствуетъ при облавахъ на разбойниковъ, или въ заводѣ, гдѣ выбиваются изъ силъ въ непрестанномъ трудѣ, при разныхъ драматическихъ сценахъ -- и не ропщетъ, потому что все это полно высокаго интереса и значенія, потому что здѣсь жизни много и лица списаны съ натуры.
"Три конца" появились въ 1890 году, а въ слѣдующемъ Дмитрій Наркисовичъ предпринялъ вторичную поѣздку въ Петроградъ. Пріѣхалъ онъ въ столицу уже съ большимъ, именемъ, полный надеждъ и порывовъ, съ вѣрой къ свое призваніе, въ свою звѣзду, которая, разгоралась ярче и ярче. Второй петроградскій періодъ жизни Дмитрія Наркисовича, во время котораго онъ, впрочемъ, цѣлыхъ двѣнадцать лѣтъ прожилъ въ Царскомъ Селѣ,-- ознаменовался большой творческой работой, приведеніемъ въ порядокъ и использованіемъ огромнаго матеріала, привезеннаго писателемъ съ Урала, причемъ этотъ матеріалъ пополнялся съ помощью непрекращавшихся связей Дмитрія Наркисовича съ родными мѣстами, съ провинціей вообще. Столица встрѣтила писателя радушно, можно сказать, съ почетомъ, въ литературномъ мірѣ его оцѣнили по достоинству, и недаромъ, еще живя въ родныхъ мѣстахъ, онъ говорилъ матери своей, Аннѣ Семеновнѣ: "Мое время еще не пришло -- меня оцѣнятъ только въ будущемъ"! И онъ угадалъ, потому что настоящая оцѣнка дѣятельности пѣвца Урала и Сибири сдѣлана была не скоро. Раньше его не признавали художникомъ, напримѣръ, H. К. Михайловскій, находившійся съ нимъ въ очень дружественныхъ отношеніяхъ, считалъ Мамина-Сибиряка только даровитымъ и трудолюбивымъ этнографомъ, но потомъ онъ высоко ставилъ многія вещи Дмитрія Наркисовича, между прочимъ, "Черты изъ жизни Пепко", и очень цѣнилъ сотрудничество писателя въ "Русскомъ Богатствѣ". Прежде и А. М. Скабичевскій не цѣнилъ Дмитрія Наркисовича По поводу своихъ литературныхъ успѣховъ, письменно бесѣдуя съ матерью, Дмитрій Наркисовичъ вспоминаетъ объ этомъ. "Къ моимъ именинамъ,-- пишетъ онъ (27 октября 1899 г.), -- подошла и статья обо мнѣ Скабичевскаго въ "Новомъ Словѣ". Старикъ размахнулся и даже поставилъ меня превыше облака ходячаго, чего ужъ совсѣмъ не слѣдовало дѣлать. Напрасно онъ сравниваетъ меня съ Золя и еще болѣе напрасно ругаетъ послѣдняго, чтобы вящше превознести меня. Мною крови онъ испортилъ мн ѣ раньше, т.-е. Скабичевскій, а теперь хвалитъ. Благодарю Бога, что я пережилъ свой критическій литературный періодъ безъ всякой посторонней поддержки и пробилъ дорогу себѣ самъ, такъ что сейчасъ для меня похвала Скабичевскаго имѣетъ значеніе только въ... торговомъ смыслѣ, т.-е. для продажи изданій, хотя честь лучше безчестья".
Когда Дмитрій Наркисовичъ пріѣхалъ въ Петроградъ и объ этомъ узнали въ литературныхъ кружкахъ, редакція новаго журнала "Міръ Божій" попросила своего представителя, Виктора Петровича Острогорскаго, съѣздить къ Сибиряку и заручиться его согласіемъ на постоянное сотрудничество. "Для перваго знакомства" Дмитрій Наркисовичъ вручилъ "почетному послу" рукопись разсказа своего "Зимовье на Студеной". Это прекрасная, истинно-художественная вещь, гдѣ разсказана исторія одинокаго, стоящаго одной ногой въ могилѣ, старика и его друга такой же одинокой и старѣющейся собаки. Радостью въ ихъ монотонномъ существованіи является даже пѣтухъ, привезенный старику въ подарокъ. Но за радостью слѣдуетъ скорбь: собака заболѣваетъ и умираетъ. И тутъ уже для старика наступаетъ мрачное одиночество. Онъ пытается оставить свое жилье въ глуши и перебраться поближе къ людскому обществу, но дорога длинна, силы плохи, и въ снѣгу онъ находитъ свой конецъ. "Ни героевъ, ни злодѣевъ, ни пылкихъ любовниковъ, ни экскурсій въ область вымученныхъ неестественныхъ переживаній, а между тѣмъ слезы стоять на глазахъ, когда дочитываешь разсказъ, и тысяча самыхъ яркихъ страницъ, прочитанныхъ потомъ, не сотрутъ его въ памяти" говоритъ одинъ критика по поводу "Зимовья на Студеной", по его мнѣнію -- одного изъ тѣхъ немногихъ произведеній въ нашей небогатой художественной литературѣ бытового характера, отъ которыхъ вѣетъ трогательной правдой и которыя никогда не забываются. Едва ли кому изъ нашихъ беллетристовъ приходилось проявлять столько любви, задушевности и нѣжной вдумчивости при изображеніи привязанности одинокаго человѣка, обитающаго гдѣ-нибудь въ глуши, къ животному, съ которымъ ему суждено нести заботы, вмѣстѣ претерпѣвать опасности, дѣлить удачи, маленькія радости,-- какъ Мамину. Этотъ разсказъ невольно наводитъ на мысль о прекрасной душѣ писателя, о его человѣчности, чуткости.
У Дмитрія Наркисовича завязалось тѣсное общеніе съ журналомъ "Міръ Божій", и, войдя въ его редакціонный кружокъ, онъ сблизился съ Александрой Аркадьевной Давыдовой. издательницей журнала, и всей ея семьей. Въ литературномъ салонѣ этой выдающейся русской женщины Дмитрій Наркисовичъ перезнакомился со многими писателями и сошелся съ Глѣбомъ Успенскимъ и H. К. Михайловскимъ. Но свидѣтельству Елисаветы Наркисовны Удинцевой, сестры Дмитрія Наркисовича, Михайловскій очень любилъ ея брата, былъ даже нѣженъ съ нимъ, а братъ прямо благоговѣлъ передъ критикомъ-философомъ. Это было восторженное отношеніе младшаго къ старшему, преклоненіе ученика передъ учителемъ. Когда Михайловскій умеръ, Дмитрій Наркисовичъ былъ потрясенъ, и на всѣхъ его письмахъ того періода лежитъ тѣнь искренней, глубокой скорби. Михайловскій и Давыдова были воспріемниками при крещеніи его дочери Елены, родившейся въ 1892 году и потерявшей мать черезъ нѣсколько дней послѣ своего рожденія. Трогательно любилъ Дмитрій Наркисовичъ свою мать, до обожанія, а когда появилась на свѣтъ его дочь, которую онъ сталъ называть Аленушкой, это обожаніе раздвоилось. Ради Аленушки онъ переѣхалъ въ Царское-Село и для нея же вернулся въ это благодатное по климату мѣсто послѣ трехлѣтняго пребыванія въ Петроградѣ, когда Аленушкѣ сталъ окончательно непріятенъ большой суетный городъ. Ради Аленушки Маминъ сдѣлался дѣтскимъ писателемъ и издалъ "Аленушкины сказки". Онъ вообще любилъ дѣтей, съ видимымъ удовольствіемъ возился съ ними. Это можно, между прочимъ, заключить изъ воспоминаній Л. А. Куприной, дочери извѣстнаго писателя, о Дмитріѣ Наркнсовичѣ, котораго она знала совсѣмъ маленькой. "Помню,-- разсказываетъ она,-- какъ онъ одѣвалъ медвѣжью шкуру и пугалъ меня. Я отъ него убѣгала, а онъ догонялъ меня на четверенькахъ, влѣзалъ подъ рояль и прятался за стулья. Когда я подходила къ нему пожелать добраго утра, онъ другой разъ дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ меня, и закрывался газетой; я начинала сердиться и барабанить руками по газетѣ, желая, чтобы дѣдушка (такъ я называла Д. Н. Мамина) поборолся со мной, на что онъ почти всегда соглашался... Когда я не слушалась, онъ говорилъ, что съѣстъ меня. И игралъ онъ со мной въ куклы и въ солдаты, какъ ребенокъ". Дмитрій Наркисовичъ былъ самъ не свой, когда ему приходилось разставаться съ Аленушкой. Въ одномъ изъ писемъ, упоминая о своемъ обожаемомъ ребенкѣ, онъ даетъ клятву писать для дѣтей и, между прочимъ, говоритъ: "если бы знала эта крошка, что съ собой она несетъ всю мою дѣтскую литературу". Кстати сказать, въ дѣятельности Дмитрія Наркисовича эта область его творчества стоить совершенно особнякомъ.
Живя въ Царскомъ-Селѣ, Дмитрій Наркисовичъ предпринималъ иногда поѣздки, по литературнымъ дѣламъ, въ Москву. И здѣсь его встрѣчалъ радушный пріемъ собратьевъ по перу и издателей. Въ Москвѣ у него были старые пріятели. Еще когда онъ жилъ въ Екатеринбургѣ, онъ наѣзжалъ въ нашу бѣлокаменную столицу и во вторую поѣздку туда въ 1886 г. подружился съ народникомъ Н. И. Златовратскимъ, часто видался съ извѣстнымъ историкомъ В. О. Ключевскимъ и профессоромъ Н. И. Стороженко. Встрѣчи съ ними происходили большей частью въ редакціи "Русской Мысли", гдѣ Дмитрій Наркисовичъ сотрудничалъ долгіе годы, лѣтъ десять, и въ домѣ Виктора Александровича Кольцова, да еще въ редакціи "Русскихъ Вѣдомостей". Дм. Наркис. высоко ставилъ совѣты Ключевскаго и Стороженко и очень дорожилъ ихъ мнѣніемъ, въ особенности послѣдняго, который вполнѣ признавалъ художественный талантъ писателя и болѣе всего цѣнилъ его "Уральскіе разсказы". Дмитрій Наркисовичъ былъ близко знакомъ и съ А. И. Чупровымъ, очень одобрявшимъ романы его, посвященные быту и нравамъ уральскихъ золотоискателей и рисующіе движеніе стихійной силы капиталистическаго захвата. Дмитрій Наркисовичъ очень любилъ простоту, патріархальность, чисто-русское радушіе, хлѣбосольство, чѣмъ отмѣчена Москва, и жизнь здѣсь, гдѣ ему какъ-то пришлось пробыть довольно долго, ему нравилась. Въ Москвѣ онъ установилъ прочныя связи съ журналами и газетами, выходящими въ ней; ему пріятно было печататься и въ "Русской Мысли", и въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ", и въ "Дѣтскомъ Чтеніи". Въ "Русской Мысли" онъ работалъ съ 1884 но 1903 г. и помѣстилъ въ ней такія выдающіяся произведенія свои, какъ "Три конца", "Братья Гордѣевы", "Хлѣбъ", "На улицѣ" ("Бурный потокъ"), "Судъ идетъ", "Около господъ", "Башка", "Отрава", "Самоцвѣты", "Старатели", "Слезы царицы", "Профессоръ Спирька", "Но мама", "Великій грѣшникъ" и друг.