Въ годъ переѣзда Дмитрія Наркисовича въ Петроградъ въ "Русской Мысли" появилась его повѣсть "Братья Гордѣевы", гдѣ разсказывается мрачный эпизодъ изъ заводскихъ нравовъ при крѣпостномъ правѣ, который произвелъ на Мамина-Сибиряка такое неотразимое, глубокое впечатлѣніе, что романистъ разсказалъ его въ "Горномъ гнѣздѣ" и въ "Трехъ концахъ" и, не довольствуясь этимъ, на тотъ же сюжетъ написалъ цѣлую повѣсть съ приведеннымъ выше заглавіемъ. Эпизодъ касается заводскихъ "заграничныхъ", т. е. получившихъ воспитаніе за границей. Въ началѣ прошлаго столѣтія владѣльцы уральскихъ заводовъ вздумали посылать молодежь изъ своихъ крѣпостныхъ за границу съ тѣмъ, чтобы молодые люди изучали тамъ горное дѣло. У заводчиковъ это сдѣлалось какой-то маніей. Молодые люди получали спеціальное образованіе, чувствовали себя на чужбинѣ, какъ дома, или, правильнѣе, лучше, чѣмъ дома, за десять лѣтъ пребыванія въ чужихъ краяхъ привыкали къ новому строю жизни, женились на нѣмкахъ или француженкахъ. Нѣсколько такихъ паръ вдругъ были потребованы ихъ хозяевами, барами, домой. И "заграничные" спеціалисты являлись на Уралъ, не подозрѣвая, что они остаются крѣпостными, да и жены ихъ волей-неволей попадаютъ въ крѣпостничество. Вотъ тутъ-то и начинается трагедія. Главноуправляющій Мурманскихъ заводовъ, человѣкъ невѣжественный, злобный, самъ крѣпостной, съ перваго пріѣзда возненавидѣлъ "заграничныхъ" десятерыхъ молодыхъ людей, которые въ качествѣ самыхъ отборныхъ учениковъ заводской школы были отправлены для изученія горной части за границу. Негодяй возненавидѣлъ ихъ и за европейское платье, и за воспитанность и, главное, за то, что они люди образованные, "не ко двору" заводскимъ озвѣрѣлымъ начальствующимъ лицамъ. Грозный главноуправляющій, Лука Назарычъ, быстро придавилъ молодыхъ людей своей желѣзной рукой, разсовавъ ихъ на самыя убогія мѣста съ грошовымъ вознагражденіемъ, создавъ имъ вполнѣ безвыходное положеніе. Вѣдь изъ "заграничныхъ", по глубокому убѣжденію Луки Назарыча, прежде всего надо было выбить "ученую дурь" и все европейское. И вотъ механики получили должность писарей, металлурги назначены на работы при конюшняхъ завода, чертежникамъ приказано быть машинистами, минералогамъ -- лѣсниками, и т. д. Тѣмъ изъ нихъ, кто вздумалъ протестовать, выпала еще горшая участь: ихъ разжаловали въ чернорабочіе, сѣкли розгами, назначали въ куренныя работы, угольщиками, въ шахты, гдѣ они копали мѣдную руду, словомъ -- многихъ превращали въ каторжанъ. Свирѣпѣлъ нечестивецъ, быть-можетъ, мстя имъ за все, что ему выпадало на долю отъ заводовладѣльца. Самые загрубѣлые и крѣпкіе, закаленные въ тягостной работѣ заводскіе мужики не всѣ въ состояніи были выносить ее, а что же должны были испытывать "заграничные"? Иныхъ въ шахту спускали на вѣрную смерть. Чудовищный Лука Назарычъ добился своего: одни изъ "заграничныхъ" доработались до чахотки, другіе помѣшались, а третьи сдѣлались горькими пьяницами. Положеніе женщинъ... Но о нихъ лучше и не говорить, не упоминать о постигшемъ ихъ позорѣ, систематической травлѣ, ихъ голоданіи и проч. Несчастныя не умѣли даже говорить по-русски и медленно вымирали, а вслѣдъ за ними преждевременную смерть находили и дѣти. Вскользь сказавшій о "Братьяхъ Гордѣевыхъ" Скабичевскій замѣчаетъ: "Страшный эпизодъ этотъ тѣмъ болѣе поражаетъ васъ, что вы наглядно видите здѣсь, какую непримиримую ненависть питаетъ грубое невѣжество къ малѣйшему просвѣту образованности и знаній, ненависть слѣпую и чисто-стихійную, обусловливающуюся вовсе не какими-либо поступками, выходящими изъ уровня рутины со стороны людей, имѣвшихъ несчастіе и дерзость получить образованіе, а однимъ лишь злобнымъ чувствомъ зависти передъ нравственнымъ и умственнымъ превосходствомъ". Эпизодъ этотъ о "заграничныхъ" послужилъ канвою для повѣсти "Братья Гордѣевы", и Маминъ-Сибирякъ вышилъ по ней богатый узоръ въ довольно мрачныхъ тонахъ.
Повѣсть относится къ сороковымъ годамъ. Ѳедоръ Якимычъ, управляющій заводомъ, одинъ изъ тѣхъ "энергичныхъ стариковъ", типъ, къ которому романистъ чувствуетъ какое-то особенное пристрастіе, влеченье, "родъ недуга", дѣйствуетъ въ повѣсти въ роли настоящаго самодура, который изводитъ двухъ "французовъ" -- братьевъ Гордѣевыхъ. Они были крѣпостными заводовладѣльца, давшаго имъ высшее техническое образованіе и для этого пославшаго ихъ за границу, когда они были еще мальчиками. Сдѣлавъ ихъ европейски-образованными, онъ не успѣлъ дать имъ "вольную", и братья, оставшись послѣ смерти своего барина-благодѣтеля такими же крѣпостными, какъ простые заводскіе рабочіе, поступили подъ начальство "энергичнаго старика". Но словамъ автора, это былъ характерный старецъ, необыкновенно цвѣтущій, красивый, вопреки природѣ. "Широкое русское лицо такъ и дышало силой -- розовое, свѣжее, благообразное". Несмотря на внѣшній прекрасный обликъ, онъ былъ, говоря шуточнымъ стишкомъ Некрасова, "чиновникъ съ виду и подлецъ душой". "Французы" не могли раболѣпствовать передъ самодуромъ, и онъ морилъ ихъ въ шахтѣ и довелъ до того, что одинъ изъ Гордѣевыхъ покончилъ съ собою, а другой братъ сошелъ съ ума. Жену одного изъ братьевъ, иностранку, "энергичный старикъ" сдѣлалъ своей любовницей. Ѳедоръ Якимычъ въ управленіи заводомъ выказалъ отчаянную жестокость: въ машинной онъ, то и дѣло, сѣкъ и виноватыхъ и правыхъ, ссылалъ въ новооткрытый мѣдный рудникъ, служившій на заводѣ чѣмъ-то въ родѣ домашней каторги, на изнурительную работу, которая считалась хуже "огненной" во сто кратъ и ссылка въ которую признана была рабочими величайшей бѣдой. Побои и ругательства безъ конца, практиковавшіеся Ѳедоромъ Якимычемъ, разумѣется, не шли въ счетъ. Таковы были пріемы "энергичнаго старика", представляющіе яркую иллюстрацію заводскихъ порядковъ при крѣпостномъ правѣ. Повѣсть имѣетъ обличительный характеръ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, это живая страничка изъ исторіи крѣпостного времени на Уралѣ, въ заводскихъ районахъ. Грустное, подавляющее впечатлѣніе производитъ эта повѣсть и такъ ярко написана, что читатель вмѣстѣ съ авторомъ душой переживаетъ ужасы былого, которымъ хотѣлось бы не вѣрить, но нельзя, потому что авторъ пишетъ голую правду, не прикрашивая ея ни малѣйшей фантазіей. Мимоходомъ нельзя не сказать, что, какъ повѣствователь, какъ бытописатель, лѣтописецъ нравовъ, онъ высоко-правдивъ. Онъ даетъ только факты, которые сами говорятъ за себя, и вдобавокъ умѣетъ разсказать ихъ такъ, что иногда невольно бьется все учащеннѣе сердце читателя и морозь подираетъ по кожѣ.
Въ 1892 году въ "Сѣверномъ Вѣстникѣ" съ первой книжки началъ печататься новый большой романъ нашего писателя, въ пяти частяхъ, занявшій собою цѣлое полугодіе журнала, романъ "Золото". Въ немъ Маминъ развертываетъ передъ читателемъ живописныя, съ пестрыми, колоритными картинами уральской золотопромышленности, страницы недавняго былого. Это -- картины человѣческой алчности и всякихъ ужасовъ въ моментъ перелома, совершившагося при паденіи крѣпостного права и слѣдующаго за нимъ пореформеннаго періода, въ моментъ перехода отъ принудительныхъ работъ къ вольнонаемному труду. Дѣйствіе происходить на Балчуговской и Кедровской дачахъ, гдѣ изъ кожи лѣзугъ "старатели" и хищничество доходитъ до геркулесовыхъ столбовъ. Повальное пьянство, дикій разгулъ, убійства свирѣпствуютъ во всю. Страсти предпринимателей разгораются въ пожары... Полунищее пріисковое населеніе, многотысячная толпа, не то свободная, не то подневольная, творить невѣсть что, охваченная хроническимъ недугомъ -- золотой лихорадкой. Ея пароксизмы вызываются снятіемъ казеннаго запрета съ громадной золотоносной Кедровской дачи, обѣтованной земли, сплошь усыпанной золотомъ. Довольно казнѣ жадничать",-- теперь надъ добываніемъ золота можетъ трудиться всякій, кто хочетъ. Золотая лихорадка сводить съ ума самыхъ уравновѣшенныхъ людей, когда они начинаютъ чувствовать близость счастья, передъ которымъ всѣ преклоняются,-- близость золота. Оно въ корень развращаетъ населеніе. "Самые стойкіе, самые выдержанные въ духѣ патріархальныхъ, вѣками выкованныхъ и закаленныхъ традицій люди и семьи гибнутъ, какъ мотыльки на огнѣ, опаленные ядовитымъ дыханіемъ золотого молоха..." А въ результатъ -- одна разруха, тлѣнъ. Изъ-за золота рушатся устои старой патріархальной семьи. Его добываютъ страшнымъ трудомъ или воруютъ другъ у друга, звѣрѣютъ въ атмосферѣ легкой добычи...
На сценѣ питомцы каторги и крѣпостничества, мрачный старшій штейгеръ Родіонъ Потапычъ, бабушка Лукерья, скупщикъ краденаго золота Ястребовъ, Каблуковъ, съ чистой совѣстью сосущій дойную корову, казну, въ своей канцеляріи, старатель Матюшка, "кержакъ" Кожинъ, жизнерадостный Карачунскій, управляющій пріисками, и много другихъ лицъ, живущихъ золотомъ и около золота, представителей начальствующихъ верховъ и самыхъ послѣднихъ низовъ. Это мастерски обрисованные типы, живьемъ схваченные изъ суровой дѣйствительности. Суровъ Родіонъ Потапычъ, штейгеръ, обожающій свою родную шахту, но безусловно честенъ и съ любовью очерченъ авторомъ, какъ сильная, кряжевая натура. Орломъ смотритъ Ястребовъ, къ которому попадаетъ едва ли не семь восьмыхъ золота, краденаго въ округѣ, скупщикъ, сумѣвшій широко поставить воровское дѣло, широкая натура русская, пьющая запоемъ и нерѣдко, чувствующая покаянное настроеніе. Если "орломъ" смотритъ храбрый воръ Ястребовъ, то городской чиновникъ Каблуковъ, всесильный въ области пріисковаго промысла, продувная бестія, знающая всѣ ходы и выходы, способный и на подлогъ и на кражу, представляется коршуномъ-тетеревятникомъ, не брезгающимъ всякой падалью. Очень цѣльная натура -- раскольникъ Кожинъ, интересенъ безобидный старатель Матюшка, дѣлающійся убійцей. Онъ укокошилъ другого старателя, только-что разбогатѣвшаго счастливаго старика Княжина, да прихватилъ кстати еще троихъ и звѣрски покончилъ со всѣми четырьмя. Жаль дѣлается Карачинскаго, управляющаго пріисками, впутавшагося въ грабительскую теплую кампанію, систематически расхищавшую казенное дѣло; его отдаютъ подъ судъ, и онъ стрѣляется. Кожинъ погибаетъ, будучи оторванъ отъ любимой жены; штейгеръ Родіонъ Потапычъ Зыковъ, изъ мести затопившій шахту съ новой, открытой имъ богатой жилой золота, кончаетъ помѣшательствомъ; старуха, раньше безкорыстная, а потомъ готовая изъ-за нѣсколькихъ рублей проклясть сына, сгораетъ во время пожара, спасая свой капитальчикъ. И все разрушается, идетъ прахомъ, и, какъ поетъ оперный Мефистофель, "люди гибнутъ за металлъ!" Начавъ читать романъ, вы уже какъ-то пророчески чувствуете что не чѣмъ инымъ, какъ только бѣдой, можетъ окончиться эта болѣзнетворная жажда золота.
Романъ производить потрясающее впечатлѣніе, интересъ растетъ съ каждой новой страницей. "Когда вы читаете романъ, справедливо замѣчаетъ Скабичевскій, передъ вами безконечно распутывается клубокъ ненасытной алчности, продажности, готовности потопить ближняго въ ложкѣ воды изъ-за мѣднаго гроша, звѣрской жестокости, душегубства. На протяженіи всѣхъ четырехсотъ страницъ положительно не надъ чѣмъ отдохнуть душою; хотя бы одинъ лучъ свѣта блеснулъ въ этой непроглядной мглѣ кишащаго всѣми пороками гнѣзда. Даже любовь, это чувство, которое по самому своему существу должно было бы умиротворять и смягчать душу, ведетъ здѣсь, напротивъ того, лишь къ новымъ жестокостямъ и звѣрствамъ". Этотъ же критикъ находитъ, что въ романѣ "Золото" бытъ и нравы уральскихъ золотоискателей изображены "въ такихъ мрачныхъ краскахъ, передъ которыми должны поблѣднѣть всѣ пресловутые разсказы Бретъ-Гарта изъ калифорнской жизни". И въ этомъ замѣчательномъ произведеніи проводитъ Маминъ свою любимую идею о полномъ безсиліи, грустномъ приниженіи человѣка передъ стихійными силами. Здѣсь она выражена необыкновенно сильно и убѣдительно. Одна изъ такихъ убійственныхъ стихій золото. Оно, но словамъ автора, "недосягаемая мечта, высшій идеалъ, до котораго только въ состояніи подняться промысловое воображеніе-. Золотая сила перевернула вверхъ дномъ всю жизнь людей, подъ ея страшной пятой переродившихся до неузнаваемости, съ одной стороны почувствовавшихъ свое безправіе, тяжелую зависимость, съ другой пренебрегшихъ лучшими старыми завѣтами, совѣстью, честью, стыдомъ, святыхъ чувствомъ любви. Подъ дѣйствіемъ магической силы золота совершилось страшное растлѣніе нравовъ, люди перестали быть людьми, озвѣрѣли, исподличались, были готовы на все. Одно изъ дѣйствующихъ лицъ романа, "Мина клейменый", разсказываетъ "старателямъ", мечтающимъ разбогатѣть, небылицу о какой-то "золотой свиньѣ". И въ романѣ Мамина, по остроумному и мѣткому замѣчанію одного критика, эта "золотая свинья" вырастаетъ въ какой-то зловѣщій символъ, въ роковое фантастическое чудовище. Это -- одна изъ щедринскихъ "торжествующихъ свиней", которыя подкапываются подъ самые корни здоровой жизни, на зубахъ у которыхъ непрерывно хрустятъ человѣческія кости, а съ рыла каплетъ горячая человѣческая кровь". Въ романѣ "Золото" ярко выступаетъ и художественная сторона писателя, его огромное умѣнье живописать фонъ картины, широкой, многообъемлющей, располагать на ней пестрыя характерныя фигуры, показать движеніе массъ. Послѣднее всегда особенно ему удается. Кромѣ того Maминь удивительно выдерживаетъ въ "Золотѣ" образность народной рѣчи, своеобразность народнаго языка, причемъ разговоры дѣйствующихъ лицъ изумляютъ легкостью, своей естественностью. Мѣткія словца, поговорки, присловья всегда изобилуютъ у него въ разговорахъ, описаніяхъ, а относительно діалоговъ писатель достигаетъ такого совершенства, что, по выраженію одного критика, сближается даже "съ такимъ чудомъ въ этомъ отношеніи, какъ Гамсунъ". Къ романѣ "Золото", по замѣчанію того же критика, "діалогъ обогащенъ цѣлымъ калейдоскопомъ народныхъ оборотовъ и присказокъ".
Мамина-Сибиряка всегда угнеталъ выводъ, къ которому онъ пришелъ, наблюдая русскую жизнь. Всюду страшная неурядица, недохватки жизни, идущей на убыль, какая-то обидная неразбериха, безтолочь, непрестанная разруха, роковая, безсмысленная и безпросвѣтная. Этотъ выводъ свой онъ проводить настойчиво и послѣдовательно не только въ своихъ большихъ романахъ-лѣтописяхъ, въ которыхъ онъ рисуеть съ разныхъ сторонъ жизнь и нравы Урала и Пріуралья, знакомя съ ихъ промыслами, но и въ произведеніяхъ, затрагивающихъ жизнь интеллигенціи, разныхъ слоевъ общества. Пессимизмомъ вѣетъ отъ его сборника "Дѣтскія тѣни", въ которомъ собраны разсказы и очерки: "Аннушка", "Живая совѣсть", "Коробкинь", "Онъ", "Господинъ Скороходовъ", "Папа", "Тотъ самый, который", "Сусанна Антоновна", "Братъ", помѣщавшіеся, кромѣ "Коробкина", большею частью въ "Русскомъ Богатствѣ" 1892--1893 годовъ. Невольное отраженіе дѣтскихъ и юношескихъ воспоминаній, впечатлѣній писателя, это -- тѣни, вопіющіе призраки жертвъ невозможнаго общественнаго строя, людской безчеловѣчности, "призраки тѣхъ милліоновъ младенцевъ, которые ежедневно вполнѣ легальнымъ путемъ умерщвляются, приносимые въ жертву удовлетворенію не только нашихъ минутныхъ похотей, нашему комфорту, честолюбивымъ, любостяжательнымъ и тому подобнымъ низменнымъ страстямъ и порокамъ, но и самымъ высшимъ духовнымъ интересамъ". Въ "Дѣтскихъ тѣняхъ" чуткій беллетристъ обнажаетъ передъ нами наводящія ужасъ общественныя язвы, которыя прикрыты изящной внѣшностью, лоскомъ цивилизаціи, блескомъ приличія, внѣшностью безукоризненной жизни, какою она представляется съ виду. Вотъ кормилица -- одна изъ тѣхъ несчастныхъ женщинъ, за которыми стоятъ тѣни брошенныхъ ими на произволъ судьбы младенцевъ, брошенныхъ изъ тяжелой нужды, ради того, чтобы пойти кормить чужого ребенка, который "сосетъ чужую жизнь"; вотъ дочь мелкаго провинціальнаго актера, бѣднаго, убогаго, которую обстановка и отсутствіе воспитанія развратили чуть не съ пеленокъ; вотъ сынъ рабочаго, съ дѣтскихъ лѣтъ лишеннаго ногъ; вотъ дѣти, зараженныя страшной болѣзнью; вотъ дочь интеллигента, умирающая отъ какихъ-то странныхъ нервныхъ припадковъ -- жертва наслѣдственности, и проч. Сколько глубокаго смысла въ этихъ разсказахъ, какъ тонко и колоритно они написаны, какое неотразимо-сильное впечатлѣніе производятъ они, запечатлѣнные настоящимъ художественнымъ талантомъ. Каждый изъ этихъ разсказовъ выстраданъ, пережитъ, написанъ, какъ говоритъ Гейне, лучшей кровью сердца. И сколько въ этихъ разсказахъ такихъ потрясающихъ вещей, отъ которыхъ не можетъ не скорбѣть душа, не можетъ не волноваться умъ, которыя будятъ нашу совѣсть и заставляютъ задаваться неизбѣжнымъ вопросомъ: "Неужели это всегда будетъ такъ и строй жизни будетъ давать столь плачевные, прискорбные результаты?"
Тоска о несовершенствѣ жизни, о ея безцѣльности, ея жестокой убыли, жалость къ жертвамъ подгнившихъ основъ невозможнаго строя -- съ одной стороны и жертвамъ "роковыхъ розстаней" живо чувствуется и въ разсказахъ, вошедшихъ въ сборникъ Мамина "Около господъ", заключающій въ себѣ, кромѣ заглавнаго разсказа, еще два очерка: "На чужой сторонѣ" и "Въ услуженіи". Тутъ и сѣрый мужикъ, раньше занятый своимъ хозяйствомъ, печальнымъ, почти нищенскимъ, а затѣмъ превращенный, по милости добраго господина въ егеря, а далѣе въ вора, занимающагося браконьерствомъ; тутъ и полусѣрая кухарка, которую судьба заноситъ къ хорошимъ господамъ, а потомъ губитъ. И тутъ жо ярко изображается жизненная неурядица. Добрый баринъ, оторвавшій мужика отъ его хозяйства, большой весельчакъ, остроумецъ, огораживаетъ своего егеря, этого самаго мужика, такой исповѣдной тирадой: "А для чего жилъ Палъ Игнатыічъ, по-твоему?-- говоритъ онъ о себѣ.-- Ѣлъ, пилъ, наживалъ капиталъ... У меня тысячъ четыреста есть. Ну, и что же? У тебя ихъ нѣтъ, а умремъ одинаково за милую душу... Ахъ, тоска, тоска, тоска... А все думаешь, что все это только пока, а потомъ что-то такое будетъ, что-то новое, радостное и счастливое, и что ты проживешь жизнь не даромъ. Да... А въ сущности получается одно свинство, и никому ты и не нуженъ, и никто о тебѣ не пожалѣетъ". Этой тирадой объясняется довольно ясно авторское признаніе, пессимизмъ писателя, очень мало вѣрящаго въ "господъ" и думающаго, что отъ прикосновенія къ нимъ людей сѣрыхъ послѣдніе мало выигрываютъ, и что ни мужикъ ни прислуга хотя бы и "хорошихъ господъ" не можетъ повторить строчки стараго стишка: "Хорошее знакомство въ прибыль намъ!"
Послѣднимъ большимъ произведеніемъ Мамина, гдѣ выдвинутъ капиталистическій процессъ, былъ романъ "Хлѣбъ", напечатанный въ первыхъ восьми книжкахъ "Русской Мысли" 1895 года. Это уже не царство золота, мѣди, желѣза, самоцвѣтовъ -- мощный, всемірно-извѣстный богатырь Уралъ, это -- богатырь иного рода, благословенное степное Пріуралье,-- своего рода "Микула Селяниновичъ". Много разсказовъ посвящаетъ Маминъ богатырю Микулѣ и завершаетъ въ романѣ "Хлѣбъ" эпопею Пріуралья въ длинной художественной лѣтописи, гдѣ все истекаетъ изъ хлѣба и все вращается около хлѣба. Лѣтопись относится къ сравнительно недавнимъ временамъ, періоду самому интересному въ жизни Пріуралья, который связанъ съ окончательнымъ переломомъ въ экономической жизни хлѣбороднаго края. Еще дремали черноземныя равнины у подошвы сѣдого насупившагося старца Урала. Но пришелъ благодѣтельный мужъ, "капиталъ", и разбудилъ дремлющихъ красавицъ. И что произошло въ этотъ моментъ и дальше, о томъ и повѣствуетъ лѣтописецъ, изображая первые шаги піонеровъ капиталистическихъ предпріятій и начиная съ дореформенныхъ дней. "Онъ съ добросовѣстной объективностью историка-художника останавливается на неудачныхъ попыткахъ борьбы съ этими ловкими "реформаторами" представителей стараго патріархальнаго торговаго уклада, которые всѣ либо гибнутъ, смятые колесами желѣзной экономической необходимости, либо добровольно складываютъ оружіе и покорно слѣдуютъ за ея тріумфальнымъ шествіемъ". Передъ нами богатѣйшая зауральская житница, населеніе которой, исконные земледѣльцы, совершенно не видали крѣпостного права, и "экономическая жизнь края шла и развивалась вполнѣ естественнымъ путемъ, минуя всякую опеку и вмѣшательство". Уральское купечество сплавляло по рѣкѣ Ключевой баржи съ хлѣбомъ, шедшимъ изъ Зауралья и оренбургскихъ степей. Торговля хлѣбомъ сосредоточивалась въ городѣ Запольѣ, залегшемъ въ низовьяхъ рѣки Ключевой главной артеріи благословеннаго Зауралья, въ которомъ осѣло крѣпкое хлѣбопашоственное населеніе; благодатный зауральскій черноземъ давалъ баснословные урожаи, не нуждаясь въ удобреніи. У народа было всего вволю и земли, и хлѣба, и скотины, и жили здѣсь такъ, какъ жили отцы и дѣды, чуждаясь новшествъ въ своемъ краю, который былъ переполненъ трудовымъ богатствомъ. И не было въ ихъ краю ни пароходовъ, ни "чугунки", и населеніе свои капиталы закапывало въ землю и прятало въ подпольѣ, не имѣя понятія ни о кредитѣ ни о банкахъ.
Можетъ-быть, такая жизнь, такіе порядки длились бы вѣчно, но повѣяло вдругъ чѣмъ-то новымъ. Богатый край привлекъ къ себѣ дѣльцовъ послѣдней формаціи, летучія станицы хищныхъ тварей, и они принесли съ собою самью свѣжіе ростки экономическаго прогресса. И тутъ всѣ были выбиты изъ старой колеи и весь край зашевелился; купцы-старожилы спохватились -- и "пошла писать губернія". Круто измѣнилась жизнь и купцовъ и мужиковъ. Послѣдніе продавали свои запасы, а деньги несли въ лавки и особенно въ кабакъ -- и въ концѣ концовъ разорялись. На разоренное природное богатство мужика набросились паразиты. Какимъ-то сосущимъ всѣ соки паразитомъ явился и банкъ. Онъ старался доконать пошатнувшіяся предпріятія, закрывая кредитъ неудачникамъ и расширяя его лицамъ, которые и безъ его помощи процвѣтали, дѣліа которыхъ росли. Этотъ банкъ словно задался стихійной задачей систематически заниматься разореніемъ. Ростовщики тоже дѣлали свое дѣло. За общимъ разореніемъ послѣдовалъ огромный пожаръ Заполья, а раньше постигло ею другое бѣдствіе -- голодъ, съ голоднымъ тифомъ. Этому всему и посвященъ романъ "Хлѣбъ", въ которомъ великолѣпно изображены нравы Заполья, экономическій крахъ, фигуры хищниковъ. Одинъ изъ уральскихъ критиковъ, разбирая это произведеніе и отдавая ему должное, находитъ, что Маминъ, пожалуй, слишкомъ мрачными красками рисуетъ результаты первыхъ шаговъ капитализма по черноземнымъ равнинамъ Пріуралья. Получается такое впечатлѣніе, будто, чего ни коснется только рука неизбѣжнаго и вмѣстѣ нежданнаго гостя,-- все становится отравленнымъ. Отравленіе дѣйствуетъ на однихъ медленно, на другихъ быстрѣе, но гибнутъ кругомъ всѣ -- и сильные и слабые. "Словно ядовитый "анчаръ" вырастаетъ въ центрѣ хлѣбороднаго края не естественный мирный прогрессъ промышленности, а какое-то "древо смерти". Безконечный рядъ несчастій разражается надъ Запольемъ: преступленія, сумасшествія, смерть -- красной нитью проходятъ на фонѣ общаго разоренія и разсыпающейся прахомъ, отъ соприкосновенія съ "золотымъ тельцомъ", чести и честности". И въ романѣ "Хлѣбъ" писатель заставляетъ торжествовать одну изъ стихійныхъ силъ, которая дѣйствуетъ по-своему и словно смѣется надъ царемъ земли, надъ его всяческими ухищреніями. Въ "Хлѣбѣ" не менѣе ярко, чѣмъ въ другихъ романахъ Мамина, живописуется все безсиліе человѣка передъ этимъ стихійнымъ великаномъ, передъ которымъ человѣкъ -- не болѣе, какъ жалкій пигмей.
Романомъ "Хлѣбъ" Маминъ закончилъ серію своихъ произведеній, рисующихъ со всѣхъ сторонъ Уралъ и Пріуралье, ихъ нравы, обычаи, общественную жизнь, ихъ дореформенный и пореформенный бытъ съ пестрой многочисленной толпой личностей всякаго рода. Еще въ очень молодые годы Мамина занимала мысль -- дать цѣлую серію романовъ на манеръ "Ругоновъ -- Макаръ" Золя. Объ этомъ онъ мелькомъ говоритъ въ своемъ произведеніи "Черты изъ жизни Пепко". Лелѣялъ ли писатель эту мысль и дальше, намъ неизвѣстно, но въ сравнительно короткое время онъ написалъ цѣлый рядъ романовъ: "Горное гнѣздо", "Три конца", "Золото", "Жилка" ("Дикое счастье"), "Приваловскіе милліоны", "Хлѣбъ" -- представляющихъ собою нѣчто цѣльное, связное, одноидейное, широко задуманное. Въ литературѣ нашей это -- чрезвычайно оригинальное явленіе, имѣющее примѣры только въ западной изящной словесности. Этой серіей Маминъ оказалъ огромную услугу, какъ художникъ-этнографъ, какъ блестящій лѣтописецъ, показавшій воочію жизнь края, намъ извѣстнаго только по наслышкѣ. По изученію Урала у насъ имѣются солидныя, серьезныя работы, такъ или иначе дающія сырой матеріалъ, не болѣе. И Маминъ одинъ своимъ крупнымъ, художественнымъ талантомъ одухотворилъ научное изученіе края, сдѣлалъ его общедоступнымъ, возбудилъ громадный интересъ къ этимъ любопытнымъ мѣстамъ. Имя Мамина-Сибиряка, по справедливому замѣчанію его біографа-уральца, "должно бы быть навсегда вырѣзано на самыхъ высокихъ вершинахъ Уральскаго хребта". Эта серія произведеній, если даже отбросить мѣстность, въ ней изображаемую, не потеряетъ своего интереса, потому что она является крупнѣйшимъ нравоописательнымъ романомъ съ цѣлымъ рядомъ богатѣйшихъ картинъ, живыхъ, разнообразныхъ сценъ и типичныхъ представителей прошлаго и современности, свободно, легко плавающихъ въ житейскомъ морѣ или безслѣдно тонущихъ въ его темныхъ, ненасытныхъ волнахъ.