Какъ мы уже видѣли, не въ однихъ только упомянутыхъ романахъ Маминъ живописалъ свои родныя мѣста. Имъ посвященъ длинный рядъ мелкихъ его произведеній, разбросанныхъ по разнымъ періодическимъ изданіямъ, столичнымъ и провинціальнымъ, и вошедшихъ затѣмъ въ сборники: "Уральскіе разсказы", "По Уралу", "Въ глуши", "Сибирскіе разсказы", "Золотая лихорадка", "Встрѣчи" и друг. Это большею частью этюды къ его большимъ картинамъ или самостоятельныя произведенія, сами по себѣ цѣнныя. Особенный успѣхъ имѣли "Уральскіе разсказы", гдѣ встрѣчаются такія ярко колоритныя, истинно художественныя вещи, какъ "Бойцы", "Въ худыхъ душахъ", "Башка", "На шиханѣ". "Родительская кровь", "Лётные", "Лѣсъ", "Отрава", "Изъ уральской старины". Здѣсь передъ нами проходить длинная галлерея лицъ, оригинальныхъ характеровъ, простыхъ, наивныхъ, грубыхъ, суровыхъ, страшныхъ съ виду только, несчастныхъ, одинокихъ. Эти фигуры написаны на фонѣ горнаго пейзажа, мрачнаго лѣса, страшной бури или дивнаго затишья. Подобно уральскому старателю, высыпающему изъ своего мѣшка и золотые самородки и драгоцѣнные самоцвѣты, писатель сыплетъ множество необыкновенныхъ интересныхъ фигуръ, одна другой характернѣе, занимательнѣе, красивѣе. Тутъ и чудесная природа, и любопытныя человѣческія отношенія, и психологическія загадки. Все это написано красиво, сочными мазками, глубоко-правдиво, съ идейной подкладкой, съ подведеніемъ жизненныхъ итоговъ и ясно выраженной формулой жизнепониманія. У Мамина въ этихъ и другихъ разсказахъ дѣйствуютъ преимущественно деревенскіе герои, которыхъ писатель знаетъ не по наслышкѣ, а изучалъ на мѣстѣ, близко соприкасаясь съ ними. У него все, и природа и люди списаны съ натуры и только многія событія разсказаны на основаніи богатыхъ матеріаловъ устныхъ, письменныхъ и печатныхъ, которыми онъ располагалъ и которые собиралъ, еще живя на Уралѣ. Поѣздки по пріискамъ и заводамъ доставляли Мамину огромное удовольствіе. Однажды онъ, когда жилъ въ Екатеринбургѣ по возвращеніи изъ Петрограда, предпринялъ поѣздку со своимъ пріятелемъ И. В. Поповымъ въ село Мурзинку, Верхотурскаго уѣзда, въ этотъ центръ добычи уральскихъ драгоцѣнныхъ камней, и результатомъ ея явились очерки Мамина подъ заглавіемъ: "Самоцвѣты", напечатанные еще въ 1890 году въ "Русской Мысли" и обратившіе на себя вниманіе.
И въ эту поѣздку и во время другихъ подобныхъ экскурсій Дмитрій Наркисовичъ осматривалъ достопримѣчательности, справлялся объ исторіи заводовъ, объ ихъ дѣятельности, собиралъ легенды, сказки и проч. Устный матеріалъ ему удавалось добывать путемъ разспросовъ довольно легко, такъ какъ онъ, по свидѣтельству его друзей, умѣлъ располагать къ себѣ людей. Пріѣзжая въ деревню, онъ усаживался на завалинкѣ у какой-нибудь избы, собиралъ около себя мужиковъ, разспрашивалъ ихъ, слушалъ разсказы о землѣ, о мѣстныхъ чудесахъ, сказаніяхъ и проч. Умѣнье писателя располагать къ себѣ людей простиралось даже до такихъ инородцевъ, языка которыхъ онъ не зналъ, напримѣръ, башкиръ, которые чувствовали къ нему особое довѣріе и любовь. Нравъ у него былъ прекрасный, незлобивый. Его золотое сердце всегда проявляло болѣзненно-чуткую отзывчивость къ нуждамъ всѣхъ слабыхъ и страдающихъ и возмущалось всякой ложью и неправдой. Друзья отзываются о Дмитріи Наркисовичѣ, какъ объ исключительно чистомъ, честномъ человѣкѣ, цѣльной, искренней натурѣ, умѣвшей горячо любить и горячо возмущаться. "Среднихъ ноть" въ оцѣнкѣ людей и поступковъ у него не было. "Онъ исключительно чутко воспринималъ и ярко чувствовалъ все хорошее и плохое". Дмитрій Наркисовичъ былъ также великолѣпнымъ разсказчикомъ, обладалъ остроуміемъ, жилка юмора всегда сказывалась въ немъ, равно и наблюдательность, умѣнье подмѣчать всякую мелочь, все мало-мальски характерное, оригинальное, онъ умѣлъ тонко и красочно передавать разныя подробности своихъ наблюденій и впечатлѣній. Эти всѣ качества, душевныя и умственныя черты, весь свой нравственный обликъ онъ ярко и отчетливо отразилъ въ своихъ произведеніяхъ.
Маминъ-Сибирякъ отличался большой писательской плодовитостью. Одно бѣглое перечисленіе его произведеній можетъ занять цѣлый рядъ страницъ. Такимъ образомъ его литературное наслѣдство велико и займетъ много томовъ. Неинтересныхъ вещей у него нѣтъ. Таковъ ужъ характеръ этого писателя, что каждое его произведеніе затрагиваетъ васъ, заставляетъ задуматься, заинтересоваться фабулой, картинами природы, дѣйствующими лицами. Но все особенно выдающееся изъ его произведеній, все, что имѣетъ право на большое вниманіе грядущихъ поколѣній, носитъ на себѣ яркій и выпуклый отпечатокъ Урала. Во всемъ этомъ невольно чувствуется его любовь и нѣжность къ тому, что такъ или иначе связано съ роднымъ его краемъ, съ прошлымъ, настоящимъ и будущимъ Урала. Она видна и въ картинахъ природы и въ фигурахъ даже фантастическаго характера. Маминъ, по прекрасной характеристикѣ одного изъ уральскихъ критиковъ,-- въ своихъ паломничествахъ но Уралу, художественныхъ отсвѣтахъ его ума и сердца, его наблюденій и переживаній "удѣлялъ мѣсто не только уральскимъ животнымъ и птицамъ, онъ одухотворилъ, осмыслилъ, связалъ въ одно живое цѣлое съ человѣкомъ и всю молчаливую, хмурую, грандіозную природу Урала Цѣлая галлерея цѣломудренно-строго и просто написанныхъ горно-лѣсныхъ пейзажей разбросана во всѣхъ произведеніяхъ писателя. Если ихъ собрать, получится интересная, полная настроенія и жуткой, захватывающей духъ красоты, книга, отъ которой будетъ вѣять запахомъ хвои, жутью горныхъ ущелій, синимъ просторомъ необъятной дали, шумомъ вѣчно воюющихъ съ камнями горныхъ рѣкъ, а на фонѣ широкихъ горныхъ, лѣсныхъ и воздушныхъ перспективъ выступить отдѣльные мхи, деревья, цвѣты, травы, часто одѣтые полу фантастической дымкой... Какъ умѣлъ порой Маминъ отрѣшаться отъ реальной суматохи дѣловой жизни Урала и уходить въ сказку, не отрываясь въ то же время отъ здороваго корня реальныхъ переживаній нормальнаго человѣка, показываютъ многіе его разсказы-полусказки, гдѣ жизнь незамѣтно переплетается съ фантазіей".
Въ произведеніяхъ Мамина-Сибиряка чувствуются удивительная сила, ея широкій размахъ, какой-то стихійный талантъ, подчинявшійся словно невѣдомой стихіи, двигавшей и умомъ и перомъ писателя. Многіе критики сравнивали его съ Мельниковымъ-Печерскимъ, авторомъ "Въ лѣсахъ" и "На горахъ", въ особенности по любви Мамина къ тщательному, ревностному изображенію образовъ, фигуръ. Но и въ этомъ Маминъ стоитъ куда выше Печерскаго. У него нѣтъ расплывчатости послѣдняго, нѣкоторой слащавости и тенденціозной предвзятости. Во многихъ отношеніяхъ Маминъ сродни и таланту Золя, и А. М. Скабичевскій правъ, подчеркнувъ это сродство и сказавъ, что Маминъ имѣетъ всѣ данныя, чтобы пользоваться общеевропейской извѣстностью, а тѣмъ болѣе быть властителемъ душъ и сердецъ своихъ соотечественниковъ. "По силѣ таланта,-- замѣчаетъ критикъ,-- Маминъ нисколько не уступаетъ знаменитому французскому натуралисту, если только не превосходитъ его. Что же касается до обилія матеріала, даваемаго обоими писателями въ ихъ произведеніяхъ, то смѣшно было бы и сравнивать Золя съ Маминымъ. Какъ ни хвалится Золя своимъ тщательнымъ изученіемъ изображаемой жизни, анатомированіемъ ея по всѣхъ методамъ естественно-научныхъ изслѣдованій,-- на самомъ дѣлъ вся эта похвальба является часто чистѣйшимъ шарлатанствомъ... У Золя подъ громкимъ названіемъ научныхъ матеріаловъ являются подчасъ просто-напросто затасканные путешественниками всѣхъ націй гиды. Развѣ можно сравнивать всѣ подобные пресловутые "документы" съ тѣми основательными свѣдѣніями, какія находите вы въ романахъ Д. Н. Мамина?"
Къ этому можно добавить, что и кругозоръ у Мамина былъ шире и міросозерцаніе опредѣленнѣе, глубже. Это сразу бросается въ глаза при чтеніи и большихъ его вещей и ряда менѣе крупныхъ очерковъ и разсказовъ, въ которыхъ красной нитью проходитъ одна и та же идея. Она и въ "Горномъ гнѣздѣ", и въ "Хлѣбѣ", и въ "Отравѣ", и въ "Послѣдней требѣ", и въ "Блажныхъ", имѣющихъ нѣкоторый символическій смыслъ. Серія такихъ его разсказовъ, какъ "Дѣтскія тѣни", "Но мама", "Врачъ", также одухотворена одной идеей. Тамъ капиталистическій процессъ, борьба человѣка со стихійными силами,-- здѣсь изнанка цивилизаціи, въ другихъ вещахъ неотразимое вліяніе природы на человѣка, теплая привязанность ого къ животнымъ. На послѣднюю тему написаны, дышащіе прелестью, яркіе бытовые очерки: "Лебедка", "На шиханѣ". "Богачъ и Еремка", "Зимовье на Студеной", "Емеля-охотникъ". Все это имѣетъ огромный художественный интересъ и высокое общественное значеніе. Кстати сказать, хотя Маминъ -- и пѣвецъ Урала и Сибири, но его произведенія не имѣютъ значенія чего-то слишкомъ спеціальнаго, уральскаго. Все, что онъ изображаетъ, насколько это касается Урала, настолько относится и къ остальной Россіи. Ибо торжественное шествіе капитализма, алчность, поѣданіе другъ друга, хищничество, бюрократизмъ, женское безправіе и женскія немощи, семейный разладъ, пережитки ветхозавѣтныхъ устоевъ все это не одно только чисто-уральское, но и общерусское.
Напрасно читатель сталь бы искать политики, ея тенденціи въ произведеніяхъ Мамина: онъ чуждался этого, политически искушеннымъ не былъ, его, какъ вольнаго до мозга костей художника, влекли люди, ихъ характеры, а не публицистическія задачи, хотя онъ съ такой силой, съ такимъ подъемомъ души умѣлъ живописать явленія разстройства жизни, семейной и общественной, и все то, что вызывалось и вызывается гнилостью старыхъ основъ нашего бытія, общественнымъ разложеніемъ. Но тутъ его рукою водитъ не духъ публициста, ею водить настроеніе, переживаемое писателемъ, душевная боль при видѣ безчисленныхъ жертвъ жизненнаго несовершенства, и взрослыхъ и дѣтей, то настроеніе, которое овладѣло писателемъ, къ самому началу текущаго новаго вѣка, особенно сильно, та жалость къ убыли жизни, къ страстотерпцамъ, погибающимъ отъ этой убыли и общественной неразберихи. Въ этомъ послѣднемъ періодѣ своей творческой работы Маминъ уже не старается выводить длинную галлерею лицъ въ своихъ произведеніяхъ, большею частью взятыхъ изъ жизни интеллигентныхъ слоевъ общества, и это даетъ писателю возможность глубже проникать въ душевный міръ его дѣйствующихъ лицъ. Надо замѣтить, что въ произведеніяхъ этого періода писатель выказываетъ субъективный элементъ: "вы чувствуете, что авторъ не только былъ пораженъ со стороны, какъ художникъ и мыслитель, тѣмъ, что онъ изображаетъ, но въ большей или меньшей мѣрѣ самъ пережилъ это самое".
Дмитрій Наркисовичъ прожилъ въ Царскомъ-Селѣ около двѣнадцати лѣтъ. Здѣсь его посѣщали довольно часто его литературные друзья и нѣкоторые художники. Второе шестилѣтіе, съ 1902 по 1908 годъ, закончилось его переѣздомъ въ Петроградъ, гдѣ онъ писалъ все меньше и меньше. Онъ словно подводилъ итоги своей дѣятельности и чувствовалъ, сознавалъ, что онъ сдѣлалалъ много и все, что могъ. Онъ былъ уже любимымъ писателемъ съ прочно установившейся репутаціей и не чувствовалъ себя одинокимъ, потому что могъ дѣлиться своими впечатлѣніями со своей уже выросшей дочерью, которую обожалъ, и былъ среди близкихъ немногихъ людей, ему глубоко сочувствовавшихъ, дорожившихъ его пріязнью въ то время, когда кругомъ царила литература новая, чужая для него. "Остроумный и живой конца дней своихъ, онъ вездѣ собиралъ около себя кружокъ, сыпалъ мѣткими сравненіями. вообще горѣлъ". А силы его межъ тѣмъ уходили, и зловѣщій недугъ подкрадывался незамѣтно. Въ августѣ 1911 года Дмитрій Наркисовичъ былъ какъ-то въ своемъ любимомъ Павловскѣ, на музыкѣ, и здѣсь съ нимъ случился ударъ, послѣ котораго онъ уже не могъ подняться. Въ постели пришлось ему встрѣтить свой сорокалѣтій юбилей. "О, какъ ужасно быть живымъ, полуразрушась надъ могилой!" могъ онъ воскликнуть словами поэта Полежаева въ отвѣтъ на горячія, сердечныя привѣтствія друзей и депутацій отъ петроградскихъ литераторовъ, на цѣлый рядъ поздравительныхъ телеграммъ, прочитанныхъ больному юбиляру.
"Съ гордостью вспоминаемъ о вашей многолѣтней работѣ въ газетѣ" -- писала ему редакція "Русскихъ Вѣдомостей", гдѣ онъ работалъ двадцать лѣтъ и гдѣ послѣдними его очерками разсказами были: "Трактатомъ", "Никчемные человѣки" и "Поцѣлуй младенца", помѣщенные въ 1906 году. Въ этомъ году Дм. Наркис. лѣтомъ гостилъ въ Финляндіи и познакомился съ однимъ развеселымъ мужичкомъ, котораго за милый, веселый нравъ прозвалъ Трататономъ. Отсюда и разсказъ съ этимъ заглавіемъ, появившійся въ "Русскихъ Вѣдомостяхъ". Позднѣе этихъ разсказовъ былъ очеркъ "Пустынька" въ "Современномъ Мірѣ" 1908 года и разсказъ "Крупичатая", кажется, послѣдняя его вещь, напечатанная при жизни писателя. Почти приговоренный къ смерти, онъ еще жаждалъ работать: "Я буду писать. Много темъ накопилось" -- говорилъ онъ еще до своего юбилея, до дня именинъ, 26-го октября 1912 года. Но послѣ этого минула недѣля, и 2-го ноября онъ ушелъ отъ жизни, быть-можетъ, еще не договоривъ всего того, что таилось въ глубинѣ его прекрасной, кристальной души. Но и то, что онъ успѣлъ высказать, что продиктовалъ ему его большой, оригинальный талантъ, останется навсегда цѣннымъ, пробуждающимъ въ насъ лучшія чувства. Красота не умираетъ, а въ произведеніяхъ Мамина-Сибиряка много красоты вѣчной, животворной. Надо только умѣть оцѣнить ее, понять писателя, далеко не понятаго, не оцѣненнаго по заслугамъ нашей критикой. Но эта оцѣнка послѣдуетъ скоро, это время не за горами...
Царское-Село.
Ноябрь 1914 г.