Какъ святой молитвой!..
Была ли вполнѣ достойна такой беззавѣтной любви особа, вдохновлявшая Михайлова? Оправдывала ли его довѣріе къ ней? Обладала ли она богатыми умственными и нравственными данными, широкимъ, яснымъ міросозерцаніемъ, чуткостью души,-- словомъ, всѣмъ тѣмъ, чѣмъ щедро надѣлялъ ее Михайловъ, и что дѣлало ее большимъ авторитетомъ въ глазахъ человѣка, безгранично, до самозабвенія ей преданнаго? Будущій біографъ Михайлова, безъ сомнѣнія, разберется вполнѣ въ этомъ вопросѣ, не сейчасъ, но позднѣе, когда пройдетъ нѣкоторая давность. А пока время для этого еще не приспѣло...
Живя за границей, Михайловъ продолжалъ усиленно работать. Въ теченіе 1858--1859 гг. онъ посылалъ въ "Современникъ" свои интересныя "Парижскія письма" и "Лондонскія замѣтки" и напечаталъ здѣсь нѣсколько переводныхъ стихотвореній, въ томъ числѣ "Бѣлое покрывало" Морица Гартмана,-- вещь, безчисленное множество разъ читанную съ театральныхъ подмостковъ,-- "Годиву" Теннисона, І'ейневское "Брось свои иносказанья", повѣсть "Вольная пташка" и большую критическую статью о Джоржъ-Эліотѣ по поводу романа этой писательницы "Адамъ Видъ". Кромѣ того въ "Русскомъ Вѣстникѣ" онъ помѣстилъ цѣлый рядъ переводовъ изъ Гейне, Рюккерта, Томаса Гуда, Эйхендорфа, а въ дѣтскомъ журналѣ "Подснѣжникъ", кромѣ стихотвореній, три русскія сказки ("Три зятя", "Котъ и пѣтушокъ", "Булатъ-молодецъ"), взятыхъ, такъ сказать, изъ народныхъ устъ и переданныхъ тѣмъ простымъ, прелестнымъ языкомъ, которымъ Михайловъ владѣлъ въ совершенствѣ.
Въ концѣ 1858 года извѣстный меценатъ и самъ литераторъ графъ Григорій Александровичъ Кушелевъ-Безбородко, печатавшій повѣсти и разсказы подъ псевдонимомъ Грицко Григоренко, задумалъ основать толстый журналъ -- "Русское Слово". Оно стало выходить въ слѣдующемъ году подъ редакціей Я. П. Полонскаго. Редакторъ пригласилъ ближайшимъ сотрудникомъ своего друга -- Михайлова. Въ "Русскомъ Словѣ" Михаилъ Ларіоновичъ помѣстилъ большой романъ "Благодѣтели", очеркъ "Кормилица", сцены "Обязательный человѣкъ", "Сѣверное море. Изъ путевыхъ картинъ" Гейне, двѣнадцать стихотвореній изъ его же "Книги пѣсенъ" и много рецензій. Осенью 1859 года Полонскаго замѣнилъ нѣкій Хмельницкій, который, по словамъ Шелгунова, "самъ предложилъ себя въ управляющіе "Русскимъ Словомъ". Хмельницкій именно управлялъ "Русскимъ Словомъ", какъ онъ управлялъ бы домомъ, заботясь только о хорошихъ жильцахъ. Онъ гонялся за именами, и извѣстность была для него все, чего онъ требовалъ отъ писателя. Хмельницкій очень ухаживалъ за Михайловымъ и шагу не дѣлалъ безъ его совѣта. "Михайловъ,-- говоритъ Л. П. Шелгупова: -- былъ человѣкъ мягкій и безхарактерный, и хотя страшно сердился на появленіе какого-то коновала, какъ онъ говорилъ, въ литературѣ, но тѣмъ не менѣе помогалъ ему и дѣдомъ и совѣтомъ". Словомъ, Михайловъ былъ почти редакторомъ журнала гр. Кушелева-Безбородко.
При Хмельницкомъ онъ помѣстилъ въ этомъ журналѣ, въ теченіе 1860 года, только одну беллетристическую вещь -- комедію "Тетушка", а изъ стихотвореній -- отрывокъ изъ трагедій Марло "The Life and Death of Dr. Faustus", Смерть Фауста", "Пѣснь о Маркѣ-кралевичѣ" и драматическую сцену Барри Корнваля "Лодовико Сфорца". Зато иреобладали его рецензіи и критическія статьи, изъ которыхъ обращаетъ на себя вниманіе разборъ "Горькой судьбины" Писемскаго. Кромѣ того въ приложеніи къ "Русскому Слову" появилось отдѣльное собраніе повѣстей Михайлова, въ двухъ частяхъ, подъ заглавіемъ "Въ провинціи", куда вошли: замѣчательный романъ "Перелетныя птицы" и повѣсти и разсказы: "Адамъ Адамычъ", "Онъ", "Кружевница", "Поэтъ", "Скромная доля", "Сынокъ и маменька", "Скрипачъ" и "Изгоевъ". По какой-то досадной случайности, критика почти обошла молчаніемъ эти два тома повѣстей и разсказовъ Михайлова. А между тѣмъ, когда они печатались въ журналахъ, она отдавала имъ должное и особенно лестно отзывалась объ "Адамѣ Адамычѣ", "Кружевницѣ", "Изгоевѣ" и главнымъ образомъ о романѣ "Перелетныя птицы", о которомъ одинъ тогдашній очень строгій и придирчивый критикъ сказалъ, что это очень правдивая вещь, лучше и оригинальнѣе которой Михайловъ не написалъ ничего. "Сюжетъ и содержаніе "Перелетныхъ птицъ",-- говорилъ этотъ критикъ:-- для писателя съ болѣе значительнымъ дарованіемъ могли бы послужить золотою розсыпью. Михайловъ не извлекъ изъ открытой имъ золотоносной жилы всего ея богатства, но что онъ сумѣлъ въ ней поживиться, въ этомъ никакъ нельзя отказать ему". Еще бы, когда Михайловъ далъ такую широко-задуманную и мастерски выполненную картину жизни "перелетныхъ птицъ", жизни крайне своеобразной и интересной и для незамысловатаго бытописателя, останавливающагося лишь на внѣшней ея сторонѣ, и для вдумчиваго психолога, глубоко внѣдряющагося въ самую суть этой жизни, въ ея глубину.
Михайловъ въ этомъ романѣ показалъ себя огромнымъ знатокомъ и актерскаго быта и внутренняго міра "перелетныхъ птицъ", міра очень сложнаго. Его герой, Павелъ Павловичъ Литовцевъ, по сценѣ Мирвольскій -- фигура, можно сказать, заполняющая первый планъ пестрой, яркой, мѣстами ослѣпительной, картины, написана прекрасно, во весь свой ростъ, такъ же, какъ близко стоящая возлѣ него, сдѣланная тонкою кистью, изящная фигура Ольги, прелестной дѣвушки, главной героини артистической эпопеи. Мирвольскій и Ольга, это -- сѣверъ и югъ, мракъ и свѣтъ. Онъ родился въ достаточной семьѣ, избалованный, красивый, съ изящными манерами, съ аристократическимъ лоскомъ -- и натура дрянная: мелочный, бездушный, способный на всякія мерзости, "un homme de rien, bien né mais mal élevé",-- сказалъ бы о немъ французъ. Она -- воспитанница богатой графини, жившая въ роскоши, по не праздная, натура богато одаренная, развитая, превосходно образованная, тонко чувствующая, съ чуткой, благородной душой. "Склонный къ разгулу, къ игрѣ, къ молодечеству", Мирвольскій довольно быстро промоталъ свое состояніе и отъ крайности поступилъ въ актеры. У него оказался большой драматическій талантъ; онъ игралъ вдохновенно, съ увлеченіемъ,-- и покорялъ женскія сердца. Онъ такъ сыгралъ Гамлета, что Ольга Гадаева,-- у матери которой Мирвольскій нанималъ комнату,-- воспитанная на англійскій манеръ, бредившая Шекспиромъ и понимавшая его героевъ, пришла въ неописанный восторгъ. "Я не помню,-- сказала она представившемуся ей Мирвольскому:-- когда испытывала такое удовольствіе въ театрѣ, какое доставили мнѣ вы!"
И съ этого времени она стала рабой Мирвольскаго, который навсегда сохранилъ надъ ней власть, обаятельное вліяніе, до самой ея смерти. Какъ самый патентованный фатъ и проходимецъ, онъ творилъ гадости и мерзости какъ-то шутя, никогда не сознавая ихъ безобразія, онъ обокралъ Ольгу, потащилъ ее на балаганные подмостки жалкой провинціальной сцены, наносилъ несчастной женщинѣ нестерпимыя оскорбленія и въ концѣ концовъ вогналъ ее въ чахотку. И Ольга все-таки любила его и восхищалась его дарованіемъ. На сценѣ это былъ другой человѣкъ, внѣ ея -- отъявленный мерзавецъ. Двойственность его характера Михайлову удалось изобразить съ большимъ тщаніемъ, и обликъ Мирвольскаго вышелъ яркимъ, художественнымъ. Еще тщательнѣе, съ особенной нѣжностью изображена серьезно мыслящая, съ богатыми умственными и душевными задатками, но безвольная въ рукахъ негодяя, Ольга. Михайловъ былъ большой знатокъ женской души, ея подчасъ непонятныхъ движеній -- и женскіе характеры, женскіе силуэты у него всегда ярче, привлекательнѣе и какъ-то свѣжѣе. Ему одинаково удавались и положительные и отрицательные типы прекраснаго пола, отъ милой, поэтичной, наивной Уленьки, въ повѣсти, озаглавленной этимъ именемъ, до Евпраксіи Петровны въ повѣсти "Нашъ домъ" или Марьи Ивановны въ романѣ, также названномъ по имени героини, пустой бабенки, испортившей жизнь своему мужу, человѣку, впрочемъ, достаточно безхарактерному. Изъ нея при другомъ мужѣ и при другихъ обстоятельствахъ, можетъ-быть, что-нибудь и вышло бы, и она не была бы такой дурной женой. Въ этомъ романѣ, кстати сказать, характеры всѣхъ дѣйствующихъ лицъ очерчены прекрасно, не выключая и второстепенныхъ, въ родѣ, напримѣръ, бойкой дамы Анны Марковны, силуэтъ которой сдѣланъ очень удачно. Да и описаніе мелкаго быта въ этомъ романѣ дышитъ мастерствомъ.
Въ "Перелетныхъ птицахъ" множество живыхъ фигуръ, начиная отъ вѣчно полусоннаго ламповщика Антипа и кончая дѣвицей Наруковичъ, дочерью антрепренера, бездарнаго и гадкаго, завистливаго созданья. Особенно удачнымъ вышелъ у Михайлова содержатель труппы Осипъ Ѳомичъ Наруковичъ, типичный антрепренеръ старыхъ временъ, отлично знающій "гдѣ раки зимуютъ", скаредный, привыкшій выжимать соки изъ своихъ служащихъ, невзирая на всѣ превратности антрепренерской судьбы, сумѣвшій зашибить деньгу и носившій капиталы при себѣ, зашитыми въ нагрудникѣ. Не менѣе удачно набросанъ портретъ нѣкоего Потатуйкина, сѣденькаго старичка съ хохолкомъ и крашеными усами, съ круглымъ румянымъ лицомъ и еще круглѣйшимъ брюшкомъ, отрощеннымъ на чужихъ обѣдахъ, одного изъ обитателей городка Голодаева. Безшабашный враль, любитель новостей, недостатокъ которыхъ повергалъ его въ уныніе, Потатуйкинъ каждый день объѣзжалъ своихъ знакомыхъ, которыхъ у него было множество. "Однихъ кумушекъ и кумовьевъ онъ никакъ не могъ перечесть безъ календаря, гдѣ были у него отмѣчены семейные праздники всѣхъ мало-мальски извѣстныхъ голодаевскихъ домовъ". Сплетничая напропалую, прилыгая при передачѣ какого-нибудь происшествія и слуха, Потатуйкинъ дѣлалъ много зла своимъ языкомъ, безсознательно творя гадости. Это -- эпизодическое лицо и тѣмъ не менѣе невольно обращаетъ на себя вниманіе, настолько мастерски оно изображено и притомъ лишь нѣсколькими штрихами. Въ романѣ много бытовыхъ мелочей, представленныхъ жизненно, глубоко-правдиво. Легкій юморъ, особенно при изображеніи нравовъ "перелетныхъ птицъ", производитъ пріятное впечатлѣніе своей непосредственностью.
И въ повѣсти "Изгоевъ" замѣтно присущее Михайлову отличное знаніе той среды, въ которой вращаются герои этого разсказа, и тонкое пониманіе человѣческаго сердца. Фабула -- проста и не нова, и недаромъ эпиграфомъ поставленъ стихъ Гейне "Es ist eine alte Geschichte". Приглашенный помѣщикомъ Бухаровымъ, для приготовленія сына его въ учебное заведеніе, молодой учитель Изгоевъ, за годъ передъ тѣмъ окончившій университетъ, влюбляется въ сестру своего ученика, прелестную и неглупую дѣвушку, Нину. Незавидное положеніе дѣлъ Бухарова побуждаетъ послѣдняго заботиться о томъ, чтобы Нина "сдѣлала хорошую партію". Для этого Нину отправляютъ въ губернскій городъ, къ дядѣ, гдѣ ей и находятъ состоятельнаго жениха. Она подчиняется волѣ родителей, зная, что приноситъ себя въ жертву,-- потому что любитъ Изгоева. Затѣмъ, пріѣхавъ, ранѣе жениха, домой, она объясняетъ Изгоеву, что бракъ ея неизбѣженъ, въ виду того, что этимъ спасается благосостояніе ея родителей. Спустя нѣсколько времени она уѣзжаетъ съ женихомъ въ городъ, гдѣ рѣшено отпраздновать свадьбу. Изгоевъ рѣшилъ застрѣлиться, но остался живъ, очевидно, послѣ неудачнаго выстрѣла. "...Я только-что оправился отъ жестокой болѣзни,-- пишетъ онъ другу, въ Москву.-- Я очень слабъ тѣломъ, но духомъ бодръ, какъ, кажется, никогда не былъ. Сердце мое полно любви, но уже не той болѣзненной любви, которая чуть не приготовила мнѣ судьбы Вертера... Нѣтъ, я хочу жить, и эту любовь, такъ глубоко охватившую меня, перенести съ одного, утраченнаго мною существа, на все, что проситъ любви и дѣятельнаго сердечнаго участія". Этими словами разсказъ и кончается. Правдивая исторія написана просто и задушевно и дышитъ поэзіей, какъ та природа, среди которой она происходитъ, то радостная, дышащая весенней красой, сіяющая надеждами на счастье, то бурная, унылая, съ осенними туманами, затмевающая сладкія грезы о блаженствѣ. "Желтые листья,-- пишетъ Изгоевъ въ своемъ дневникѣ: -- безпрестанно залетаютъ ко мнѣ въ окно и падаютъ на мой письменный столъ. Вечера темны и сыры. Прогулки наши кончились... и я вовсе не имѣю случаевъ говорить съ Ниной на свободѣ... Нина грустна". Легкій силуэтъ дѣвушки и болѣе выработанный обликъ Изгоева необыкновенно жизненны и чужды ходульности, придуманности. Такъ естественны до мелочей движенія ихъ юныхъ сердецъ и отраженія душевныхъ порывовъ. И Нина и Изгоевъ порою наивны до ребячества, но эта наивность мила, а не смѣшна. Какъ ни кратокъ дневникъ Изгоева, какъ ни отрывочны его письма къ университетскому товарищу, но Изгоевъ выразился въ нихъ весь, со всѣмъ искреннимъ пыломъ свѣжей души и очарованіемъ поэтическаго настроенія. "Ея нѣтъ, и солнце не показывается на небѣ. Дни безъ свѣта тянутся одинъ за другимъ; земля подъ окнами моими вся засыпана вялыми листьями; дождь неустанно барабанитъ въ стекла; вѣтеръ безжалостно гнетъ голыя вѣтки березъ... Тоска! Сокрушительная тоска!" -- читаемъ мы въ одномъ изъ листковъ дневника Изгоева. "Да, я точно пловецъ на ломкой жалкой лодкѣ по широкому морю,-- пишетъ онъ дальше.-- Берегъ давно скрылся изъ моихъ глазъ, я всматриваюсь въ небесную даль... послѣдняя звѣзда гаснетъ тамъ... Хоть бы искра грусти въ этомъ взглядѣ, обращенномъ ко мнѣ! Зачѣмъ, зачѣмъ я не умѣю обманывать себя?.." Соотвѣтствія между явленіями природы, моментами въ ней и чувствами молодого человѣка, минутными переживаніями, представлены прекрасно. Даже эскизныя, едва тронутыя карандашомъ лица, второстепенныя въ повѣсти, довольно характерны и дышатъ жизнью; оригинальна госпожа Бухарова, мать Нины, большая любительница чтенія, женщина добрая, но неразвитая.
"Она прочитала на своемъ вѣку пропасть книгъ... но это не развило въ ней ни вкуса ни кой-чего поважнѣе. Она ставитъ на одну доску и "Послѣдній день міра" Тимоѳеева и Байронова "Каина"; повѣсти Марлпискаго, по ея мнѣнію, гораздо выше "Капитанской дочки", и такъ далѣе... Она очень часто заводитъ рѣчь о литературѣ... Богъ знаетъ, для чего... Иди она хочетъ ослѣпить меня блескомъ своихъ познаній?" -- наивно восклицаетъ въ своемъ письмѣ Изгоевъ. Его ученикъ, Викторъ, балбесъ, не тяготѣющій къ наукѣ и очень склонный къ франтовству -- фигурка не менѣе интересная. У Михайлова очень рѣдко второстепенныя лица написаны на скорую руку, напротивъ, они въ большинствѣ случаевъ вѣрно задуманы и удачно сдѣланы. Таковъ, напримѣръ, типъ педагога Закурдаева, типъ, созданный Михайловымъ едва ли не впервые, превосходно имъ подмѣченный и воспроизведенный во всей цѣлости -- это замѣчено и однимъ изъ очень немногихъ критиковъ Михайлова. Тотъ же критикъ, разбирая первыя произведенія автора -- "Адама Адамыча" и "Перелетныхъ птицъ",-- находитъ, что талантъ Михайлова "возникъ непосредственно подъ вліяніемъ Писемскаго, и что если онъ не остановится въ своемъ развитіи, то явится соперникомъ этого романиста", который, надо сказать, въ то время еще не написалъ своего романа "Тысяча душъ" и ничего такого, что прославило бы его имя. Вотъ почему критикъ имѣлъ право тогда сказать, что "кругозоръ Михайлова обширнѣе, чѣмъ у Писемскаго, взглядъ теплѣе, а порою и глубже". Въ этомъ была значительная доля правды.