Ко времени пребыванія Михайлова, вмѣстѣ съ Шелгуновымъ, въ Лондонѣ относится его знакомство съ Герценомъ и Огаревымъ. Въ ихъ кружкѣ онъ довольно скоро сдѣлался своимъ человѣкомъ и пріобрѣлъ симпатіи Герцена. Настоящій патріотъ, Герценъ цѣнилъ въ Михайловѣ человѣка, любящаго свою родину, готоваго на всякія жертвы для нея и ставившаго на первый планъ ея счастье, а не свою личность, свое самолюбіе, подобно большинству русской заграничной молодежи того времени, съ которой Герценъ разошелся скоро. "Уже въ Лондонѣ,-- разсказываетъ отлично знавшій его Шелгуновъ:-- начались царапающія отношенія между Герценомъ и посѣщавшими его русскими эмигрантами, и наконецъ въ Швейцаріи эти отношенія кончились полнымъ взаимнымъ отчужденіемъ. Обѣ стороны не понимали другъ друга и разошлись съ горькимъ, враждебнымъ чувствомъ. Началось, кажется, съ требованія отъ Герцена денегъ, это его оскорбляло, потому что было требованіе. Затѣмъ сталъ исчезать и взаимный умственный интересъ; умственный горизонтъ эмигрантовъ казался Герцену слишкомъ узкимъ; онъ привыкъ къ умственному простору, котораго, конечно, тутъ бы и не могъ найти. Люди оказались слишкомъ разнаго умственнаго роста. Но не одна разница въ горизонтахъ раздѣляла Герцена отъ эмигрантовъ... Ихъ разъединилъ весь складъ мышленія, разное пониманіе всѣхъ моральныхъ отношеній, личныхъ и общественныхъ, разныя привычки жизни, то, что Герценъ называлъ "безцеремоннымъ самолюбіемъ, закусившимъ удила", и наконецъ, разница политическихъ программъ. Было изъ-за чего не понимать другъ друга!"
Михайловъ совсѣмъ не походилъ на этихъ господъ и недюжиннымъ умомъ и душевнымъ складомъ какъ нельзя болѣе отвѣчалъ взглядамъ и требованіямъ Герцена, разумнаго человѣка, художника до мозга костей, глубокаго психолога. Среди людей, считающихся умными, есть такіе, которые отличаются логическимъ мышленіемъ, умѣньемъ красно говорить и спорить, способностью тонко подмѣчать сходства и различія, но вмѣстѣ съ тѣмъ видящіе въ вещахъ лишь одну сторону. Съ подобными относительно-умными людьми Герценъ не имѣлъ рѣшительно ничего общаго. Въ этомъ всеобъемлющемъ дарованіи и понятливости и сказывалась сила ума высоко-даровитаго писатели-художника, ума чрезвычайно глубокаго. Умъ Герцена чуждъ былъ отвлеченности и удивлялъ своей жизненностью, реальностью, "схватывавшій идеальную и практическую сущность каждаго предмета и каждаго понятія". Герценъ отличался пониманіемъ тончайшихъ душевныхъ движеній и способностью поразительно-искусно и мѣтко анализировать всякое нездоровое состояніе человѣческаго духа. Рѣдкая разносторонность умственныхъ силъ и дарованій была спаяна въ Герценѣ широкой гуманностью. Съ проницательностью, ему свойственной, Герценъ и въ Михайловѣ оцѣнилъ прежде всего художника и человѣка "съ душой возвышенной и чуткой", съ богатымъ запасомъ энергіи, силъ, пригодныхъ для широкаго размаха, полюбилъ его мягкость, деликатность, чрезвычайное благородство, отсутствіе крайностей демократизма,-- все, что было въ немъ самомъ. Михайловъ, по своимъ привычкамъ, умственному темпераменту, развитію, изрядной долѣ аристократичности, въ лучшемъ смыслѣ этого понятія, презиралъ всякую насильственную мѣру, презиралъ такіе выпады, которые сопровождаются грубою силой.
Такъ точно -- по словамъ Шелгунова -- "широко развитое чувство свободы дѣлало для Герцена невыносимымъ всякое насиліе, въ какой бы формѣ и гдѣ бы оно ни совершалось: онъ не выносилъ ничего грубаго, ничего царапающаго, ничего, что такъ или иначе оскорбляло личность. Это широкое чувство свободы, которое онъ такъ высоко ставилъ, было для него также священно и въ другихъ; поэтому, какъ политическій дѣятель и писатель, онъ являлся только самымъ горячимъ защитникомъ личной и общественной свободы, и только въ этомъ и заключалась вся его программа; это былъ скорѣе клубистъ, ораторъ независимости, чѣмъ политическій уличный дѣятель". Таковъ былъ и Михайловъ. Но разница между ними была въ томъ, что Герцену, съ его кипучей кровью, хотя и "нужны были улица, шумъ, движеніе, дѣло, слушатели, но въ то же время у него былъ слишкомъ трезвый и ясный умъ, чтобы не видѣть послѣдствій всякаго дѣла и не оцѣнить вѣрно его возможностей и успѣха". Михайловъ, напротивъ, человѣкъ, страшно увлекающійся, готовъ былъ, въ особенности подъ чьимъ-нибудь неотразимымъ вліяніемъ, отважиться на самое рискованное предпріятіе, закрывая глаза на то, что будетъ дальше, какіе результаты получатся отъ его смѣлаго, далеко не серьезно обдуманнаго шага. Но, готовый ринуться въ самый водоворотъ кипучаго движенія, онъ все же, подобно Герцену, отрицалъ логику ломки и грубую силу и держался его мнѣнія, что "нужны проповѣдники, апостолы, поучающіе своихъ и не своихъ, а не саперы разрушенія"...
Работа въ "Русскомъ Словѣ" значительно поправила матеріальныя обстоятельства Михаила Ларіоновича, но все-таки, изъ желанія упрочить свое относительное благосостояніе, онъ нерѣдко мечталъ о собственной газетѣ и о редакторствѣ. "Одно время,-- разсказываетъ Шелгуновъ въ своихъ воспоминаніяхъ:-- возможность редакторства улыбнулась Михайлову довольно близко, и вотъ что онъ писалъ мнѣ въ іюлѣ 1859 года: "Прежде всего, хочу сообщить тебѣ, дорогой другъ Николай Васильевичъ, радостную для меня вѣсть. Помнишь ли наши толки объ изданіи журнала "Вѣкъ"? Эти толки теперь осуществляются. Если только позволятъ, что будетъ извѣстно на-дняхъ, съ будущаго же 1860 года будетъ выходить въ Петербургѣ политическая и литературная газета, еженедѣльно два раза. Я соединился съ Гербелемъ, чтобы издавать ее. Съ его стороны деньги, съ моей трудъ, а барыши, разумѣется, пополамъ. Барыши, конечно, не послѣднее дѣло для нашего брата Исакія; но главное, мнѣ кажется, газета можетъ быть хороша, а, стало-быть, и полезна. По цѣнѣ (7 р.) она будетъ срединой между "Спб. Вѣд." и "Сыномъ Отеч.", стало-быть, доступна для большого круга читателей. Въ ней не будетъ того безразличія мнѣній, какимъ отличаются "Вѣдомости", и ужъ, разумѣется, не будетъ такой пошлости, какъ въ "Сынѣ". Однимъ словомъ, это должна быть серьезная газета съ благороднымъ и опредѣленнымъ направленіемъ. Гербель въ этомъ, какъ и въ матеріальномъ отношеніи, товарищъ драгоцѣнный. Онъ не будетъ стѣснять направленіе газеты, потому что подчинится ему самъ. Я надѣюсь на тебя, какъ на каменную стѣну (сравненіе вышло глупо, ну, да извини, ужъ написалось), что ты тоже станешь помогать намъ и словомъ и дѣломъ. Я даже придумалъ для тебя спеціальность въ газетѣ: но обо всемъ этомъ надо говорить слишкомъ много, а потому лучше оставить до свиданія..." Газета однако не состоялась, и Михайлову оставалось попрежнему работать для другихъ, не покладая рукъ. Продолжая дѣятельное сотрудничество въ "Современникѣ" и "Русскомъ Словѣ", онъ писалъ въ "Народномъ Чтеніи" ("Шелковый платокъ, деревенская быль", "Народныя пѣсни", "Сказки"), "Иллюстраціи" Зотова, "Шехеразадѣ", помѣстилъ въ "Морскомъ Сборникѣ" "Уральскіе очерки. Изъ путевыхъ замѣтокъ 1856 -- 1857 гг." и длипный рядъ статей въ "Энциклопедическомъ Словарѣ", редакціи П. Л. Лаврова.
Шестидесятые годы выдвинули въ числѣ "проклятыхъ вопросовъ" и давно назрѣвшій "женскій вопросъ", который для представителей русскаго романа не былъ новымъ, являясь вмѣстѣ съ жоржандизмомъ наслѣдіемъ сороковыхъ годовъ. Михайловъ давно лелѣялъ его въ душѣ, и длинные разговоры въ парижскомъ "Hôtel Molière", гдѣ жилъ Михаилъ Ларіоновичъ, а также выходъ книги Прудона "De la justice dans la Révolution et dans l'Eglise" были "ближайшей причиной, заставившей его разработать женскій вопросъ въ серьезной статьѣ". Онъ поспѣшилъ это сдѣлать въ особенности по поводу нападокъ Прудона на женщинъ, роль которыхъ въ новомъ обществѣ ихъ гонитель, между прочимъ, опредѣляетъ въ своей книгѣ. Прудонъ устанавливаетъ права женщины на основаніи ея заслугъ, принимая во вниманіе то, что она вноситъ въ общественное развитіе. Брачному союзу онъ придаетъ соціальное значеніе, но не допускаетъ равенства половъ, говоря, что и въ семьѣ и въ обществѣ отношеніе мужчины къ женщинѣ таково, какъ 3 относится къ 2. Какъ извѣстно, книга Прудона произвела сенсацію, возбудила громадную полемику. На него обрушились сотни женщинъ и ихъ друзей, засыпавшихъ своего врага письмами, брошюрами и даже цѣлыми томами. Могъ ли чуткій и нервный Михайловъ ждать и молчать?
И вотъ въ "Современникѣ" появилась его статья "Женщины, ихъ воспитаніе и значеніе въ семьѣ и обществѣ". Онъ писалъ ее въ Трувилѣ, и, какъ свидѣтельствуетъ Шелгуновъ, она давалась ему не совсѣмъ легко. Трудности заключались, конечно, не въ общей идеѣ статьи, а въ мелочахъ преимущественно практическаго характера, въ которыхъ легко было переступить границу возможнаго и дать противникамъ поводъ къ нежелательнымъ выводамъ. "Въ статьѣ Михайлова,-- прибавляетъ Шелгуновъ:-- была частичка и моего меду, потому что въ вопросахъ, преимущественно экономическихъ, Михайловъ обыкновенно совѣтовался со мною. Статья Михайлова произвела въ русскихъ умахъ землетрясеніе. Тогда, при повышенной умственной воспріимчивости, землетрясенія вызывались легко. Всѣ вопросы носились въ воздухѣ, ожидая своихъ толкователей. И яіенскій вопросъ носился въ воздухѣ. Михайловъ далъ ему только форму и логическую цѣльность. Чернышевскій и статьѣ Михайлова и женскому вопросу вообще не придавалъ особаго значенія. Чернышевскій находилъ, что женскій вопросъ хорошъ тогда, когда нѣтъ другихъ вопросовъ. Михайловъ же чувствовалъ себя какъ бы законнымъ вождемъ женскаго движенія и обязательнымъ защитникомъ женщинъ". Если правда была даже не на ихъ сторонѣ,-- прибавимъ мы отъ себя.
Первые шаги "женской эмансипаціи" были далеко не всегда удачны. Она нерѣдко впадала въ крайность. На литературномъ вечерѣ въ Тамбовѣ нѣкая г-жа Толмачева выбрала для чтенія "Египетскія ночи" Пушкина. Произнесенныя ею публично, съ эстрады, слова Клеопатры: "Кто межъ вами купитъ цѣною жизни ночь мою?" -- привели цѣломудренныхъ дамъ и мужчинъ въ смущеніе, многіе шикали чтицѣ за такую "вольность". Объ этомъ вечерѣ кто-то изъ тамбовскихъ знакомыхъ Петра Исаевича Вейнберга написалъ ему въ Петербургъ -- и въ результатѣ Камень Виногоровъ (Pièrre Weinberg,-- псевдонимъ писателя) осмѣялъ г-жу Толмачеву въ газетѣ "Вѣкъ", находя ея выборъ для публичнаго чтенія достаточно рискованнымъ. Сотрудникъ "Искры", "Современника", писатель ярко-либеральнаго образа мыслей, не могъ, конечно, не сочувствовать женскому движенію, но типы въ родѣ Кукшиной были ему не по душѣ. И онъ былъ по-своему правъ, не похваливъ Толмачеву. Свою статейку онъ напечаталъ съ согласія К. Д. Кавелина и А. В. Дружинина, членовъ редакціи "Вѣка", истыхъ джентльменовъ въ лучшемъ смыслѣ этого понятія, привыкшихъ уважать въ женщинѣ женщину, цѣнить въ ней женственность и все то, что является ея украшеніемъ.
Какъ бы то ни было, но статейка -- кстати сказать, довольно невинная -- привела нѣкоторую часть общества въ негодованіе -- и Михайловъ выступилъ въ печати съ протестомъ, помѣстивъ рѣзкую отповѣдь въ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" подъ заглавіемъ "Безобразный поступокъ "Вѣка", порядкомъ нашумѣвъ ею и поведя за собою цѣлую фалангу протестантовъ, изъ которыхъ многіе едва ли не преслѣдовали тайную цѣль довести до свѣдѣнія читателя, что въ такомъ-то городѣ живетъ Петръ Ивановичъ Бобчинскій... Справедливость требуетъ сказать, что, какъ появленію статьи Михайлова о женщинахъ много способствовали его бесѣды съ Женни д'Эрикуръ и m-me Maxime, хозяйкой "отеля Мольера", такъ точно стремительному протесту Михайлова предшествовали усиленные "добрые совѣты" той особы, которую, какъ говорятъ, au naturel изобразила г-жа Л. Урбанъ (псевдонимъ H. I. У -- ной) въ своемъ разсказѣ "Людоѣдка", напечатанномъ въ "Дѣлѣ" 1874 года. Первой статьей о женщинахъ Михайловъ не ограничился, и въ "Современникѣ" 1860 г. и въ слѣдующемъ были напечатаны остальныя его двѣ статьи: "Джонъ-Стюартъ Милль объ эмансипаціи женщинъ" и "Женщины въ университетѣ". Въ томъ же (1860 году) Михайловъ помѣстилъ въ "Современникѣ" свой блестящій переводъ "Пѣсни о рубашкѣ" Томаса Гуда.
Литературная дѣятельность Михайлова была въ полномъ разгарѣ. Некрасовъ поручилъ ему завѣдываніе иностраннымъ отдѣломъ въ "Современникѣ", Петръ Лавровичъ Лавровъ привлекъ его къ участію въ "Энциклопедическомъ Словарѣ", въ качествѣ сотрудника и одного изъ своихъ помощниковъ по редакціи. Кромѣ того Михайловъ готовилъ къ печати два большихъ романа и полубеллетристическое произведете "За предѣлами исторіи (За милліоны лѣтъ)", а также цѣлый рядъ переводовъ изъ Гейне, Беранже, изъ восточныхъ поэтовъ и т. д. Попрежнему изъ стихотвореній иностранныхъ поэтовъ онъ выбиралъ не случайно, а еще тщательнѣе подбиралъ именно то, что было сродни его настроенію, его задушевнымъ думамъ. А думы эти группировались около одной, глубоко запавшей ему въ сердце, мысли. Ему грезилась родина возрожденная, свободная, счастливая, и пламенно хотѣлось ему быть въ числѣ провозвѣстниковъ свободы ея, принять участіе въ оздоровленіи страны, ея обновленіи, ея умственномъ ростѣ. Онъ видѣлъ, что время благопріятствовало къ "работѣ честной и живой", къ эволюціонной дѣятельности въ этомъ направленіи, помня трезвый взглядъ Герцена на измѣненіе строя жизни во всякой странѣ не путемъ ломки при посредствѣ "саперовъ разрушенія", а путемъ апостольской проповѣди съ помощью учителей народа. И вотъ, когда H. В. Шелгуновъ, подъ неотразимымъ впечатлѣніемъ бесѣдъ съ Герценомъ и усердно поощряемый своей женой, напасалъ прокламацію "Къ молодому поколѣнію", Михайловъ отпечаталъ ее (въ количествѣ 600 экз.) въ Лондонѣ въ русской "вольной типографіи" и взялся провезти въ Россію. Чтобы обмануть бдительность властей, Шелгуновъ заклеилъ эти 600 экземпляровъ прокламаціи въ дно чемодана, которые и прибыли благополучно въ Россію. Объ этомъ вскорѣ узналъ Чернышевскій и тѣсный кружокъ единомышленниковъ Михайлова и Шелгунова. "Извѣстно ли было Чернышевскому о томъ, что предпринялъ Михайловъ за границей, т.-е. что отпечаталъ тамъ прокламацію "Къ молодому поколѣнію",-- говоритъ Логинъ Ѳедоровичъ Пантелѣевъ въ своей книгѣ "Изъ воспоминаній прошлаго":-- въ этомъ я не освѣдомленъ, но что по пріѣздѣ въ Петербургъ Михайловъ тотчасъ же во все посвятилъ Чернышевскаго, на это у меня есть данныя. Напримѣръ, разъ, въ присутствіи Михайлова, приходить къ Чернышевскому одинъ изъ сотрудниковъ "Современника", притомъ пользовавшійся довѣріемъ Николая Гавриловича. Пришедшій, между прочимъ, высказалъ мысль, что слѣдуетъ печатать за границей и затѣмъ ввозить въ Россію. Когда Михайловъ ушелъ, Чернышевскій сказалъ: -- "Да вѣдь вы попали не въ бровь, а прямо въ глазъ: Михайловъ именно это и сдѣлалъ!"
Въ то время, когда "Колоколъ" Герцена и другія лондонскія изданія въ достаточномъ количествѣ экземпляровъ гуляли по всей Россіи, появляясь даже въ самыхъ глухихъ, медвѣжьихъ углахъ ея, власти придавали имъ мало значенія,-- но прокламація "Къ молодому поколѣнію", въ сущности, не заключавшая въ себѣ ничего ужаснаго, сравнительно болѣе невинная, чѣмъ названныя изданія, ихъ несказанно взволновала. Михайловъ былъ арестованъ и, благодаря оговору писателя, поэта-переводчика Всеволода Дмитріевича Костомарова, осужденъ. Мы не станемъ въ нашемъ краткомъ очеркѣ подробно распространяться объ арестѣ Михайлова и вообще о его "дѣлѣ". Любопытные могутъ прочесть о немъ въ собственныхъ запискахъ жестоко, не въ мѣру пострадавшаго, Михайлова. Этому же дѣлу и политическимъ событіямъ тѣхъ историческихъ дней посвященъ фельетонный романъ А. С. Суворина "Всякіе", предварительно печатавшійся въ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" редакціи В. Ѳ. Корша и затѣмъ вышедшій отдѣльной книжкой, которая была, по приговору суда, сожжена. Это -- живо набросанная, съ полною правдой, картинка политической и общественной жизни шестидесятыхъ годовъ, во многихъ отношеніяхъ очень цѣнная для безпристрастнаго историка того времени. Дѣйствующія лица взяты прямо съ натуры, и большинство изъ нихъ выведено подъ псевдонимами довольно прозрачными...