Стѣны этихъ горъ

Пуще стѣнъ тюремныхъ

Мнѣ тѣснятъ просторъ?..

Весною 1862 года Шелгуновы, мужъ и жена, отправились въ Сибирь посѣтить Михайлова. На Казаковскомъ промыслѣ они прожили около двухъ мѣсяцевъ, пока изъ Петербурга не пришло приказаніе объ арестѣ обоихъ Шелгуновыхъ. Сперва ихъ водворили въ сосѣдней, Ундинской слободѣ, гдѣ Михайловъ поселился у нихъ. Но послѣ Новаго года (1863) пришло изъ Петербурга новое приказаніе перевести Шелгуновыхъ въ Иркутскъ и держать тамъ до дальнѣйшихъ распоряженій подъ домашнимъ арестомъ. Съ этого времени они разстались съ Михайловымъ -- разстались навсегда. Они вели съ нимъ дѣятельную переписку, подбодряли его надеждой на возможное облегченіе его участи, но свидѣться друзьямъ уже не удалось, потому что Михайловъ протянулъ недолго: 3 Августа 1865 года его не стало. Злая чахотка свела его въ могилу; вѣрнѣе, онъ умеръ отъ брайтовой болѣзни (органическаго перерожденія почекъ). "Михайловъ,-- говоритъ Л. П. Шелгунова въ своей книгѣ "Изъ далекаго прошлаго": -- остался вѣренъ себѣ до конца дней своихъ. Какъ разсказывалъ мнѣ его братъ, Петръ Ларіоновичъ, присутствовавшій при его смерти, что и умеръ-то онъ вслѣдствіе своей доброты -- безхарактерности, какъ самъ онъ называлъ свою доброту. Въ Каинскомъ пріискѣ былъ выстроенъ острогъ, и туда помѣстили политическихъ. Михайловъ уже выслужилъ свой срокъ, но послѣ него долженъ былъ еще дослуживать, какой-то полякъ, и онъ изъ дружбы къ нему остался въ острогѣ и, во время своего добровольнаго заключенія, получилъ брайтову болѣзнь, отъ которой и умеръ". Въ заключеніе, Шелгунова разсказываетъ, при какихъ обстоятельствахъ ей достались разныя рукописи и бумаги послѣ покойнаго. "За нѣсколько дней до смерти къ нему пріѣхалъ его братъ Петръ, и больной сказалъ ему, чтобы онъ взялъ съ полки связанныя и приготовленныя бумаги и передалъ ихъ мнѣ въ руки. Братъ далъ ему слово, что бумаги будутъ переданы мнѣ, и слово это сдержалъ, хотя изъ комнаты покойнаго ему пришлось выйти съ револьверомъ въ рукахъ". Это какъ будто отзывается сценкой изъ бульварнаго романа какой-нибудь уличной газеты... И потомъ... есть тутъ, маленькая погрѣшность относительно револьвера: въ тѣ времена револьверы еще не играли роли въ домашнемъ обиходѣ захолустнаго обывателя, да еще вдобавокъ сибирскаго.

По разсказу Петра Филипповича Якубовича (Л. Мельшина), нынѣ также покойнаго, "развитіе чахотки, отъ которой Михайловъ сошелъ въ могилу (послѣ одного лишь года пребыванія въ Кадаѣ), мѣстные обыватели приписываютъ главнымъ образомъ дню похоронъ Кароли (душевно больного ссыльнаго), во время которыхъ Михайловъ не то повредилъ, не то застудилъ себѣ ногу. Съ этого дня болѣзнь пошла быстрыми шагами впередъ..." Якубовичъ, во время ссылки своей въ Сибирь, посѣтилъ мѣста, гдѣ Михайловъ жилъ въ послѣдніе годы и гдѣ умеръ. Въ Забайкальской области, въ 300 верстахъ отъ города Нерчинска и въ 12 отъ рѣки Аргуни, тянется мрачная, глубокая котловина; "надъ нею утесовъ нѣмыя громады", страшно обрывистыя, но ярко зеленѣющія лѣтомъ, а въ ней самой лежитъ глухая непривѣтная деревушка -- селеніе Кадая, которую въ некрологахъ Михайлова и статейкахъ о немъ передѣлали въ Кадку. Въ этомъ селеніи, въ маленькомъ домикѣ, принадлежавшемъ мѣстному сельскому старостѣ Маюрову, и жилъ несчастный поэтъ; здѣсь онъ окончилъ и тернистый путь земной. Въ домикѣ была всего одна комнатка, на голыхъ, бревенчатыхъ стѣнахъ которой висѣло нѣсколько портретовъ близкихъ друзей Михайлова и красовались на простыхъ полкахъ другіе, нѣмые друзья его -- любимѣйшія книги. Простой столъ, очень незатѣйливая кровать, да два-три неуклюжихъ соломенныхъ стула, на манеръ дачныхъ,-- вотъ и вся обстановка убогаго жилья, гдѣ столько горькихъ думъ передумалъ рано вырванный изъ жизненнаго строя поэтъ, гдѣ посѣщали его послѣдніе порывы вдохновенья, гдѣ обдумывалъ онъ планы новыхъ произведеній, несмотря на подтачивавшій его злой недугъ, и гдѣ такъ тревожилъ его изболѣвшееся сердце летучій рой "обманутыхъ надеждъ и горькихъ сожалѣній". И какъ знать, можетъ-быть, сокрушался онъ о томъ, что, не зарывъ таланта въ землю, онъ все-таки не далъ ему развиться во всей силѣ, расцвѣсть еще пышнѣе, принеся его въ жертву тому, что не было его настоящей стихіей, родной, излюбленной, покинувъ мирную жизнь поэта и слишкомъ поспѣшно, стремительно бросясь въ темный водоворотъ политическаго потока... Могъ ли онъ не грустить объ этомъ, когда передъ нимъ проходили его чудныя созданія -- "Бѣлое покрывало", "Два корабля", "Всю ночь стерегли мы дыханье у ней", "Брось свои ино сказанья", "Отъ слезъ и крови мутны и черны", "Гренадеры", "Сонъ невольника",-- эти перлы его переводовъ изъ иностранныхъ поэтовъ.

Въ Кадаѣ видны два утеса, висящіе надъ котловиной: "съ одной стороны -- обрывистый, огромный, царящій надъ всей окрестностью а лишенный всякой растительности. Съ вершины этого утеса взоръ проникаетъ за двѣнадцать верстъ, но и тамъ видитъ все тѣ же печальныя возвышенія и сопки. Налѣво лежитъ утесъ поменьше, тоже обрывистый, но одѣтый кругомъ зеленью". Вотъ тутъ и пріютилась могила Михайлова, отстоящая отъ самаго селенія на версту, не болѣе. Сперва на могильномъ холмѣ былъ крестъ, но въ срединѣ восьмидесятыхъ годовъ его снесло бурей, и онъ былъ украденъ мѣстными жителями на дрова. "Никто съ тѣхъ поръ,-- разсказываетъ Якубовичъ:-- не навѣщалъ могилы Михайлова... и самое мѣсто ея на безвѣстномъ утесѣ было бы навсегда затеряно (старожилы указывали мнѣ первоначально два совершенно различныхъ пункта), если бы вскорѣ послѣ моего пріѣзда кружкомъ мѣстной интеллигенціи не были приняты своевременныя мѣры: осенью 1894 года былъ поставленъ новый крестъ надъ Михайловымъ... Крестъ вышиною около сажени изъ простой лиственницы съ скромной надписью: "Михаилъ Ларіоповичъ Михайловъ. Умеръ въ 1865 году". 1894 годомъ и кончаются свѣдѣнія о дорогой могилѣ поэта-изгнанника, о которой -- увы!-- нельзя сказать, что къ ней "не зарастегь народная тропа"...

Съ момента ареста Михайлова имя его надолго стало запретнымъ, и тѣ стихотворенія, которыя онъ присылалъ изъ края изгнанья, печатались съ большой опаской, подъ буквами или подъ псевдонимами Мих. Илецкій, Л. Мелиховъ, а то и совсѣмъ безъ подписи. Лѣтъ черезъ десять послѣ его смерти г-жа Шелгунова особенно усердно помѣщала его произведенія, и поэтическія и прозаическія, иногда и подъ своей фамиліей (повторяя даже тѣ, которыя при жизни его появлялись за полной подписью Михайлова), что приводило многихъ въ недоумѣніе, особенно послѣ того, когда всѣ эти стихотворенія вошли въ сборникъ переводовъ Михаила Ларіоновича, изданныхъ ею довольно небрежно, съ большими пропусками, въ 1890 году. Около того же времени появились и нѣкоторыя беллетристическія произведенія Михайлова. Превосходное изданіе почти всего, напечатаннаго имъ въ прозѣ и стихахъ, вышло въ 1867 году, выпущенное книгопродавцемъ С. В. Звонаревымъ, въ 8 томахъ, со всей тщательностью редактированное извѣстнымъ поэтомъ и библіографомъ, другомъ Михайлова, Николаемъ Васильевичемъ Гербелемъ. Но это изданіе, несмотря на то, что заключало въ себѣ исключительно вещи, дозволенныя цензурой, уже бывшія въ печати, было сожжено безъ суда и слѣдствія. Очевидно, хотѣли имя Михайлова предать полному забвенію... Но, такъ или иначе, времена мѣняются. На свѣтъ Божій выплыли и записки Михайлова и его пресловутое "дѣло", рисующіе въ настоящемъ свѣтѣ "преступленіе" несчастнаго писателя, человѣка кристальной совѣсти; встаетъ его прекрасный, симпатичный образъ, образъ поэта-лирика съ грустной общественной нотой, съ бездной чувства возвышеннаго, полнаго глубокой человѣчности и состраданія ко всему обездоленному, оскорбленному людской нетерпимостью, злобой, неправдой, грубою силой, поэта, пылающаго любовью къ безвѣстнымъ труженикамъ, къ самоотверженнымъ героямъ, къ тѣмъ, кто силенъ волею, твердъ и крѣпокъ духомъ. Понятными становятся его стремленія къ свѣту и правдѣ, гражданственность его мотивовъ, его чуткость и умѣнье отыскивать среди шедевровъ западно-европейской поэзіи именно то, что отвѣчало этимъ стремленіямъ, удивительной искренности и задушевности его чувства.

На памятникѣ Томаса Гуда, на карнизѣ плиты, поддерживающей бюстъ поэта, начертаны слова: "Онъ пропѣлъ пѣсню о рубашкѣ". Знаменательными словами ярко отмѣчена заслуга творца этой пѣсни. Невозможно не признать и заслуги Михайлова въ томъ, что онъ первый перевелъ всемірно-извѣстное произведеніе англійскаго поэта, какъ перевелъ еще цѣлый рядъ произведеній, одухотворенныхъ тѣми же идеями, которыя вложены въ "Пѣсню о рубашкѣ". Такія пѣсни будятъ спящую совѣсть "и волнуютъ мягкія сердца", въ нихъ --

...кипитъ живительная кровь,

Торжествуетъ мстительное чувство,