Незримый, поспѣшный, повсюдный, всесильный
Народной свободы таинственный духъ.
Иди безъ унынья, или безъ роптанья,
Твой подвигъ прекрасенъ и святы страданья.
На слѣдующій день послѣ приговора, произнесеннаго Михайлову у "позорнаго столба", несчастный писатель уже двинулся въ свой скорбный, далекій путь. "Съ самаго отъѣзда изъ Петербурга и до Тобольска,-- говоритъ онъ въ крайне интересныхъ запискахъ своихъ:-- я вообще былъ словно растерянный какой-то, ничего не могъ сообразить хорошенько, и все какъ будто что-то щемило мое сердце. Въ головѣ была какая-то путаница отъ неизвѣстности того, что меня ожидаетъ; на сердцѣ -- горько и одиноко, сны видѣлись все о свободѣ и объ оставленныхъ въ столицѣ друзьяхъ, а иногда и такіе, что я просыпался отъ испуга..." Но наяву особенно страшиться ему было нечего: большихъ притѣсненій онъ не встрѣчалъ на пути; ему выражали сочувствіе и старались доставить возможныя удобства. Чтобы обезпечить на первыхъ порахъ его жизнь на каторгѣ, да и для того, чтобы Михаилъ Ларіоновичъ могъ отправиться въ путь, не терпя неудобствъ, нужны были средства. И Гербель, Шелгуновы и еще кое-кто изъ его друзей "пустили въ лотерею часть его очень большой библіотеки, а другую часть отправили ему въ Сибирь. Пробывъ въ тобольскомъ острогѣ около мѣсяца, Михаилъ Ларіоновичъ, въ собственномъ возкѣ своемъ, отправился далѣе; но въ Верхнеудинскѣ, когда наступила ранняя оттепель, возокъ пришлось бросить. Въ мартѣ 1862 года прибылъ онъ наконецъ для отбыванія каторги на Казаковскій золотой промыселъ, Нерчинскаго округа. Офиціально его зачислили на одинъ изъ рудниковъ въ качествѣ каторжанина, а неофиціально онъ проживалъ у родного брата своего Петра Ларіоновича, инженера, служившаго на Казаковскомъ пріискѣ, и пользовался свободой. Подъ 11-мъ марта 1862 года въ дневникѣ поэта отмѣчено: "на закатѣ я могъ бы воскликнуть: берегъ!" -- если бы и этотъ берегъ, несмотря на всѣ свои внѣшнія удобства, не былъ все-таки если не тюрьмой, такъ землей изгнанья..." Этотъ дневникъ Михаилъ Ларіоновичъ началъ вести весною. Тяжелую душевную муку переживалъ онъ и въ то время, когда лѣто уже вступило въ свои права и яркій зеленый коверъ роскошно разстилался и но доламъ и на горныхъ крутизнахъ. "Горы, окружающія Казаково,-- писалъ изгнанникъ на одной изъ послѣднихъ страницъ дневника:-- тоже позеленѣли, стоятъ уже не сплошной темной грудой; ближайшія гряды ихъ отдѣляются отъ дальнѣйшихъ, которыя чѣмъ дальше, тѣмъ голубѣе... Хорошо кругомъ, а грустно. Я по цѣлымъ часамъ простаиваю иногда на террасѣ дома, и меня не покидаетъ такое же точно чувство, какое внушило прекрасную нѣмецкую пѣсню: "Wenn ich ein Vöglein war!.." Кукушка не перестаетъ кричать надрывающимся голосомъ, и я теперь очень хорошо понимаю, почему ссыльные ждутъ весной ея зова, чтобы уйти, куда глаза глядятъ. Какъ ходилъ я изъ угла въ уголъ въ своихъ тюрьмахъ, такъ брожу я часто и здѣсь по саду и по террасѣ, и съ такими же почти мыслями..." Тоску свою выражалъ онъ и въ стихахъ:
Вышелъ срокъ тюремный:
По горамъ броди!
Со штыкомъ солдата
Нѣтъ ужъ позади.
Воли больше... что же