Какъ ни тяжело было Михайлову переносить заточеніе въ крѣпости, но, будучи писателемъ по призванію, горячо любившимъ литературу, онъ не переставалъ думать о работѣ, о книгахъ, о будущемъ изданіи сборника своихъ стихотвореній. "Жаль мнѣ моихъ книгъ,-- говоритъ онъ въ одномъ изъ писемъ къ своимъ друзьямъ -- Шелгуновымъ.-- Да неужто ихъ отнимутъ? Бумаги-то нельзя ли хоть спасти? По слабости человѣческой, я, и при полной невозможности, все строю разные литературные планы. И тѣмъ бы занялся и этимъ, а придется, вмѣсто пера и бумаги, вооружиться, можетъ-быть, лопатой и тачкой. Мнѣ бы доставило большое удовольствіе, если бъ стихи мои, какъ вы писали, собрали и напечатали... Какъ бы цензура не запретила теперь нѣкоторыхъ вещей съ моимъ именемъ, хоть они и были всѣ напечатаны. Напримѣръ, "Бѣлое покрывало". А было бы жаль. Хотѣлось бы хоть что-нибудь оставить на память по себѣ; а стихи мои едва ли не лучшее изо всего, что мною написано!.." Онъ все тревожился и о своей библіотекѣ, которую собиралъ съ такою любовью, боялся, что у него отнимутъ его книги, и въ томъ же письмѣ просилъ Шедгуновыхъ, если дѣйствительно книги отберутъ и станутъ продавать,-- нельзя ли купить ихъ. "Вѣдь, вѣрно, оцѣнятъ въ грошъ". И еще разъ, въ самомъ концѣ письма, онъ просить о томъ же:-- "Нельзя ли вамъ большую часть книгъ взять къ себѣ, какъ свою собственность? Или квартира опечатана?" Еще ранѣе, вскорѣ послѣ ареста, въ сентябрѣ 1861 г., онъ писалъ: "Если меня отправятъ на поселеніе, и можно будетъ взять книгъ, то хорошо бы Шекспира, да Гёте, да Гейне... Только врядъ ли? Они, вѣрно, захотятъ наказать меня для примѣра и острастки другимъ".
И въ самомъ дѣлѣ, они наказали его тяжко. Въ 275 нумерѣ "Вѣдомостей С.-Петербургской Городской Полиціи", отъ 14 декабря 1861 года, появилось слѣдующее извѣщеніе: "По полицейскому управленію столицы. 14 сего декабря, въ 8 часовъ утра, назначено публичное объявленіе на площади Передъ Сытнымъ рынкомъ, что въ Петербургской части, отставному губернскому секретарю Михаилу Михайлову Высочайше утвержденнаго мнѣнія Государственнаго Совѣта, коимъ опредѣлено: Михайлова, виновнаго въ злоумышленномъ распространеніи сочиненія, въ составленіи коего онъ принималъ участіе, и которое имѣло цѣлью возбудить бунтъ противъ Верховной власти для потрясенія основныхъ учрежденій государства, но осталось безъ вредныхъ послѣдствій по причинамъ, отъ Михайлова независѣвшимъ,-- лишить всѣхъ правъ состоянія и сослать въ каторжную работу въ рудникахъ на шесть лѣтъ". Когда вѣсть о суровой карѣ, постигшей Михайлова, дошла до лондонскихъ друзей его, Николай Платоновичъ Огаревъ прислалъ собрату-поэту горячее напутствіе въ стихахъ:
Закованъ въ желѣзо, съ тяжелою цѣпью
Идешь ты, изгнанникъ, въ холодную даль.
Идешь безконечною снѣжною степью,
Идешь въ рудокопы на трудъ и печаль.
Иди безъ унынья, или безъ роптанья,
Твой подвигъ прекрасенъ и святы страданья.
И вѣрь неослабно, мой мученикъ ссыльный,
Иной рудокопъ не исчезъ, не потухъ --