Женихъ и невѣста принуждены были взяться за концы куска полотна, которое монахъ перерубилъ шпагой на двое. Это означало, что церковь разлучала ихъ, и это было также ужасно, какъ изгнаніе перваго человѣка изъ рая.
Женщины въ слезахъ сняли съ головы невѣсты цвѣтной вѣнокъ и возложили взамѣнъ его бѣлый. Это въ свою очередь значило, что невѣста посвящала себя Богу и на всю остальную жизнь шла въ монастырь.
Тотъ, которому она была отдана навѣки, будетъ извѣстно, что она жива, но никогда не удастся ему болѣе встрѣтиться съ нею; онъ будетъ только знать что она гдѣ-то въ монастырѣ, но не увидитъ ее уже никогда! О! какое раздирательное прощанье! Конечно не одно несчастіе на землѣ не можетъ сравниться съ ихъ горемъ!
-- Не будьте такимъ ребенкомъ, -- прошептала сосѣдка Петры, когда опустился занавѣсъ;-- повторяю вамъ, что вѣдь это актриса, жена директора Назо.
Петра открыла съ изумленіемъ свои огромные глаза и пристально посмотрѣла на свою собесѣдницу. Она подумала про нее, что она рехнулась.
Старая дама въ свою очередь вывела о Петрѣ точно такое же заключеніе; обѣ замолчали и не заговаривали болѣе между собою и только изрѣдка кидали другъ на друга робкіе взгляды.
Когда занавѣсъ снова поднялся, Петра не была въ состояніи слѣдить за тѣмъ, что происходило на сценѣ; она только и видѣла предъ собою невѣсту, заточенную въ стѣнахъ монастыря, и жениха, ходящаго день и ночь вокругъ и погруженнаго въ отчаяніе; она страдала ихъ страданіемъ; она молилась за нихъ; все остальное проходило передъ нею незамѣченнымъ.
Вдругъ вниманіе ея было снова возбуждено; среди ночной тишины раздалось двѣнадцать ударовъ, пробило полночь. Ихъ эхо разнеслось подъ сводами, и задрожали стѣны; изъ гробницы поднялся въ саванѣ святой Олафъ. Грозный и величественный, онъ выступилъ впередъ съ копьемъ въ рукѣ; передъ нимъ въ испугѣ разбѣжалась стража; ударилъ громъ, и монахъ упалъ, проколотый мстительнымъ копьемъ.
Петра, незамѣтно для самой себя, схватила сосѣдку за руку, и конвульсивно сжимала ее, къ немалому безпокойству старухи; не смотря на это, увидя молодую дѣвушку въ сильномъ волненіи и блѣднѣвшую все болѣе, та быстро проговорила:
-- Успокойтесь, дитя мое, это Кнудценъ; эта роль единственная, которую онъ въ состояніи играть, у него такой слабый голосъ!