II.
Школа.
Изо всѣхъ городскихъ садиковъ, изобиловавшихъ осенними цвѣтами послѣ недавно шедшаго дождя, доносился ароматъ.
Солнце садилось за горами, покрытыми вѣчными снѣгами; небо бросало издали послѣдніе отблески на снѣжныя вершины; ближайшія горы были уже погружены въ тѣнь, и только расположенные на отдаленныхъ высотахъ лѣса еще ясно выступали на горизонтѣ; также явственно виднѣлись маленькіе островки на фіордахъ, тянувшіеся нитью, какъ рядъ жемчужинъ въ ожерельѣ.
Море было спокойно; въ портъ только что зашелъ большой корабль.
Жители, мирно разсѣвшись на деревянныхъ крылечкахъ, полускрытыхъ подъ кустами развѣсистыхъ розъ, переговаривались съ сосѣдями, или обмѣнивались привѣтствіями съ проходящими, направлявшимися къ окраинамъ города.
Лишь издали долетавшій звукъ фортепьяно мѣшалъ разговору, не нарушая нисколько однако царствовавшаго надъ всѣмъ чувства общаго успокоенія, внушеннаго зрѣлищемъ послѣдняго потухавшаго луча солнца, которое засыпало надъ гладкою поверхностью моря.
Вдругъ изъ города поднялся непривычный шумъ; можно было подумать, что мѣсто брали приступомъ.
Дѣвушки пронзительно кричали, мальчики неистовствовали, крики ура смѣшивались съ возгласами о помощи; матери бранились и звали дѣтей домой; толстый песъ городскаго сторожа лаялъ во всю глотку, остальныя собаки, услышавъ голосъ столь важной особы, по сочувствію и примѣру залились изо всей мочи дружнымъ хоровымъ лаемъ.
Всѣ повыбѣжали изъ домовъ; шумъ сдѣлался до того сильнымъ, что даже мировой судья приподнялся со ступеньки и произнесъ фразу, изобличавшую въ немъ безпокойство: