По мѣрѣ того, какъ деканъ все болѣе и болѣе успокойнался, смѣхъ разобралъ и его.
Сигнія послѣдовала примѣру; такъ заразителенъ вообще смѣхъ, въ особенности, когда неизвѣстны ни причина, ни значеніе его.
Тщетныя старанія Сигніи, а затѣмъ и ея отца, угадать поводъ веселости Петры, только увеличивали ихъ желаніе смѣяться.
Горничная, которая въ началѣ смотрѣла на нихъ съ разинутымъ ртомъ, поддалась общему настроенію и принялась также смѣяться какими-то судорожными взрывами; сознавая сама, что это было не особенно прилично среди воспитанныхъ людей и въ салонѣ, она побѣжала въ кухню, чтобы нахохотаться въ волю.
Понятно, что она заразила тамъ всѣхъ своимъ смѣхомъ, и скоро изъ людскихъ донеслись до гостиной раскаты хохота, еще болѣе увеличившіе игривое настроеніе нашихъ друзей, которыхъ смѣшила теперь уже болѣе мысль, что весь домъ хохоталъ, не зная тому причины.
Когда наконецъ они нѣсколько успокоились, Сигнія сдѣлала еще разъ усиліе заставить Петру говорить.
-- Хоть теперь скажи мнѣ все, кричала она, держа Петру за обѣ руки.
-- Нѣтъ, нѣтъ, ни за что на свѣтѣ!
-- Ну, такъ я сама знаю, что это такое... воскликнула Сигнія.
Петра вскрикнула и посмотрѣла на нее.