"Все, оставляемое мною и подробная опись чего находится въ тетради, которую найдутъ въ шкапу моей комнаты, занимаемой въ домѣ дочери Гунлангъ Аамундъ, на холмѣ, и отъ которой ключъ имѣетъ вышепоименованная Гунлангъ, я желаю -- поколику сіе будетъ пріятно дочери Гунлангъ Аамундъ -- завѣщать Петрѣ, дочери вышепоименованной, дочери Гунлангъ Аамундъ, то есть въ томъ случаѣ, если Петра удостоитъ вспомнить о больномъ старикѣ, которому она сдѣлала много добра помимо своего вѣдома и котораго единственною радостью была она въ эти послѣдніе годы, что и побудило его дать ей въ замѣнъ того небольшое состояніе, которое онъ проситъ не отказать принять. Да сжалится Господь надо мною, бѣднымъ грѣшникомъ!
Педро Ользенъ".
"Беру смѣлость спросить васъ -- сами ли вы извѣстите объ этой волѣ умершаго вашу матушку, или желаете возложить это на меня? Бургомистръ".
Слѣдующая почта привезла письмо матери, написанное отцемъ Одегарда -- единственнымъ человѣкомъ, которому она рѣшалась довѣряться въ то время.
Она писала, что согласна на условіе, поставленное Педро, т. е. открыть Петрѣ, кто былъ Педро Ользенъ.
Эти новости и состояніе, которое она получала, произвели на Петру странное впечатлѣніе. Ей показалось, что все устроилось само собой и что это былъ для нея новый призывъ къ дѣятельности. Значитъ для нея и для удовлетворенія своихъ артистическихъ вкусовъ, Педро Ользенъ началъ зарабатывать деньги, играя на скрипкѣ на свадьбахъ и праздникахъ; для этой же самой цѣли трудился его сынъ и его внукъ. Состояніе, хотя и небольшое, достаточно чтобы помочь ей и дать возможность достигнуть цѣли. Мысль яркая, какъ солнце, поднялась въ ней: мать ея можетъ теперь жить съ нею; она будетъ въ состояніи окружать ее постоянными радостями, воздать за все, полученное отъ нея. Петра писала каждый день матери длинныя письма, не ожидая на нихъ отвѣтовъ.
Когда же она ихъ получала, то испытывала огромное разочарованіе: Гунлангъ благодарила ее, но стояла на томъ, что каждой изъ нихъ лучше оставаться на своемъ мѣстѣ.
Тогда деканъ обѣщалъ написать ей, и когда Гунлангъ получила его письмо, она не могла упорствовать долѣе; она объявила своимъ морякамъ и сосѣдямъ, что изъ ея дочери выходитъ что-то знаменитое и что та требуетъ мать къ себѣ.
Тотчасъ же весь городокъ занялся этимъ вопросомъ, какъ какимъ нибудь важнымъ дѣломъ; его стали обсуждать на набережной, на судахъ, и во всѣхъ кухняхъ. Гунлангъ, которая до сихъ поръ никогда не вспоминала о дочери, не говорила теперь о ней иначе, какъ называя ея "дочь моя Петра", какъ впрочемъ выражались и всѣ, окружавшіе ее.
Отъѣздъ Петры приближался, а Гунлангъ все еще не давала окончательнаго отвѣта, что приводило въ отчаяніе ей дочь.