Петра въ это самое время сидѣла у себя въ комнатѣ полуодѣтая, не будучи въ состояніи заняться окончаніемъ своего тмалета.
При каждомъ движеніи, которое она дѣлала, руки у нея падали сами собой.
Счастье ея было до того громадно, что всѣ мысли ея какъ бы остановились въ своемъ движеніи; онѣ были полны спокойствія, напоминавшаго собой тихій лѣтній день, съ созрѣвшей на поляхъ рожью и съ цвѣтами, въ которыхъ отяжелѣли чашечки, отъ переполнившаго ихъ меду.
Тихое блаженство и видѣніе, одно отраднѣе другаго парили надъ тѣмъ чуднымъ міромъ, въ которомъ она жила со вчерашняго дня.
Она припоминала ихъ встрѣчу; наканунѣ, ей слышалось снова каждое слово, она чувствовала его взглядъ, пожатіе его руки.
Нѣсколько разъ повторяла Петра надъ собою этотъ опытъ; но почему-то ей не удавалось дойти до развязки: всякое воспоминаніе становилось мечтою, и всякая мечта сіяла ярко, какъ отрадное обѣщаніе.
Но не смотря на всю прелесть этой мечты, она отгоняла ее отъ себя, для того, чтобы лучше остановиться на рубежѣ послѣднихъ воспоминаній; но стоило ей только дойти до нихъ, какъ снова она теряла нить и погружалась въ фантастичный міръ.
Гунлангъ, не видя дочери внизу, подумала, что она уже возобновила свои уроки съ Одегардомъ; она послала ей обѣдъ наверхъ, не желая ее тревожить.
Подъ вечеръ Петра начала собираться; ей предстояло идти на свиданіе съ любимымъ человѣкомъ. Одѣлась она, какъ могла тщательнѣе, въ платье, сдѣланное къ конфирмаціи; оно было далеко не изъ нарядныхъ, но прежде она не замѣчала этого.
Петра не любила особенно наряжаться; но сегодня ей захотѣлось быть одѣтой какъ можно лучше и къ лицу.