Зима стояла холодная. Саре приходилось ходить в своих худых башмаках то по снегу, то по грязи, смешанной со снегом. Иногда туман был так густ, что уличные фонари горели весь день, и Лондон казался Саре совершенно таким же, как несколько лет тому назад, в тот пасмурный день, когда она ехала с отцом в школу мисс Минчин. В такие дни ярко освещенный дом семьи Монморанси, или, вернее, Кармикел, казался Саре еще уютнее, кабинет м-ра Кэррисфарда еще красивее, а ее собственная комнатка еще непривлекательнее. Теперь ей нельзя было любоваться на восход или заход солнца; даже звезды показывались редко. Небо было всегда покрыто тяжелыми серыми облаками, и почти каждый день шел дождь. В четыре часа, даже если не было тумана, день кончался. И если Саре нужно было пойти за чем-нибудь к себе на чердак, она должна была зажигать свечу. Такая погода действовала на нервы служанок, и они стали еще требовательнее и сварливее, чем прежде. К Бекки они придирались на каждом шагу и обращались с ней, как с невольницей.
-- Если бы не вы, мисс, -- сказала она раз вечером, придя к Саре, -- и если бы здесь не была Бастилия и я не была бы заключенной в соседней камере, то я бы умерла. Теперь здесь и вправду точно тюрьма. Хозяйка с каждым днем становится все больше похожа на тюремщика, а кухарка -- на сторожа. Расскажите мне что-нибудь, мисс, пожалуйста, расскажите про подземный подкоп, который мы вырыли под полом.
-- Нет, подкоп холодный. Нужно выдумать что-нибудь потеплее, -- возразила Сара, дрожа от холода. -- Закутаемся хорошенько в одеяла, и я расскажу тебе про тропический лес, в котором жила обезьяна индийского джентльмена. Когда я вижу, как грустно смотрит она из окна, мне всегда кажется, что она вспоминает о тропическом лесе, в котором ей было так приятно качаться, зацепившись хвостом за ветку. Мне хотелось бы знать, кто поймал ее и осталась ли у нее на родине семья, для которой она делала запас кокосовых орехов.
-- Да, это теплее подкопа, мисс, -- с признательностью сказала Бекки. -- Впрочем, даже когда вы рассказываете о Бастилии, и она как будто становится теплой.
-- Это потому, что ты тогда начинаешь думать не о себе, а о другом, -- ответила Сара, еще больше закутываясь в одеяло. -- Я заметила это. Когда живется плохо, нужно думать о чем-нибудь другом.
-- А вы можете это, мисс? -- спросила Бекки, с восхищением глядя на нее.
-- Иногда могу, а иногда нет, -- ответила Сара. -- Но когда моху, это очень помогает мне. Если мне тяжело, очень тяжело, я говорю себе: "Я принцесса и фея. А так как фея, то ничто не может повредить мне или обидеть меня". И когда я представляю себе это, мне становится легче.
Часто приходилось Саре думать о другом и представлять себе, что она принцесса. Но никогда не казалось это ей так трудно, как в один ненастный день, о котором она часто вспоминала и которого никогда не могла забыть.
В продолжение нескольких дней подряд шел дождь; было холодно и темно от густого тумана. Всюду была грязь -- вязкая лондонская грязь, а над ней нависла пелена мелкого дождя и тумана. Саре пришлось много ходить в этот день; ее без конца посылали то туда, то сюда, и платье ее промокло насквозь. Нелепые старые перья на ее шляпе обвисли и казались еще нелепее, а башмаки так пропитались водою, что уже не могли впитывать ее больше. В довершение всего мисс Минчин наказала ее и оставила без обеда.
Сара была так голодна, она так озябла, устала и казалась такой несчастной, что некоторые прохожие с состраданием взглядывали на нее. Она быстро шла вперед, стараясь думать о чем-нибудь другом. На этот раз ей было очень трудно представить себе что-нибудь хорошее, но в конце концов это все-таки удалось ей.