Когда она рассказывала, как искала Эмили вместе с отцом, Эрменгарда заметила, что лицо ее вдруг изменилось. Как будто облако затуманило его и погасило блеск ее глаз. У нее вырвался какой-то странный, похожий на рыдание вздох, и она крепко сжала губы, как бы решившись сделать что-то или не делать чего-то. Эрменгарде показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала.
-- Тебе., тебе больно? -- нерешительно спросила Эрменгарда.
-- Да, но у меня болит не тело, -- после небольшого молчания ответила Сара и прибавила, понизив голос и стараясь, чтобы он не дрожал:- Любишь ты своего папу больше всего на свете?
Эрменгарда открыла рот. Говоря по правде, ей никогда и в голову не приходило, что она может любить отца; она даже готова была вынести все, лишь бы не остаться с ним наедине в течение десяти минут. Но Эрменгарда понимала, что благовоспитанной девочке, учащейся в образцовой школе, было бы неприлично сознаться в этом.
-- Я... я почти никогда не вижу его, -- пробормотала она. -- Он всегда сидит в библиотеке и... читает разные книги.
-- А я люблю моего папу больше всего на свете... в десять раз больше! -- сказала Сара.
Она опустила голову на колени и сидела тихо в течение нескольких минут.
"Она сейчас заплачет!" -- со страхом подумала Эрменгарда.
Но Сара и на этот раз не заплакала. Ее короткие черные волосы упали ей на уши, и она сидела молча, а потом заговорила, не поднимая головы.
-- Я обещала ему перенести это, -- сказала она, -- и я перенесу. Ведь всякому приходится переносить многое. Подумай только, сколько приходится выносить военным! А мой папа -- военный. В случае войны ему пришлось бы идти в поход, он терпел бы лишения, был бы, может быть, опасно ранен. Но он никогда не сказал бы ни слова, ни одного слова!