Эмили все так же безмятежно смотрела на нее.
-- Я не могу жить так, -- продолжала дрожа воем телом бедная девочка. -- Я знаю, что скоро умру. Мне холодно. Я вся измокла. Я ужасно голодна. Я прошла сегодня тысячу миль, а все только бранили меня с утра до ночи. А вечером, когда я не могла найти того, за чем посылала меня в последний раз кухарка, меня оставили без ужина. Прохожие смеялись, когда я поскользнулась в моих старых худых башмаках и упала в грязь. Теперь я вся в грязи. А они смеялись. Слышала?
Сара пристально взглянула на спокойное лицо и стеклянные глаза Эмили, и внезапно отчаяние и злоба охватили ее. Подняв руку, она сбросила Эмили со стула -- она, Сара, никогда не плакавшая!
-- Ты самая обыкновенная кукла! -- воскликнула она. -- Только кукла -- кукла -- кукла! Ты набита опилками. У тебя никогда не было сердца. Ты ничего не чувствуешь. Ты кукла!
Эмили лежала на полу. У нее был отбит кончик носа, но это не нарушило ее спокойствия.
Сара закрыла лицо руками. Крысы завозились под полом и подняли страшный писк. Должно быть, Мельхиседек наказывал кого-нибудь из своих детей.
Рыдания Сары мало-помалу стихли. Она и сама удивлялась, что могла до такой степени потерять самообладание. Через несколько минут она подняла голову и взглянула на Эмили, которая тоже искоса глядела на нее и на этот раз как будто с сочувствием.
Сара нагнулась и подняла ее. Ей было стыдно за себя;
-- Ты не можешь не быть куклой, -- сказала она, -- как Лавиния и Джесси не могут не быть бессердечными. Мы не все одинаковы. Может быть, ты еще лучше других кукол.
Она поцеловала Эмили, отряхнула ей платье и снова посадила ее на стул.