И, продолжая ходить по комнате, он снова начинал расспрашивать о женщине, о ее доказательствах, то бледнея, то краснея от сдерживаемого бешенства.
Когда граф узнал все подробности и понял всю серьезность положения, мистер Хевишэм с беспокойством посмотрел на него. Он казался изменившимся, разбитым и утомленным. Припадки гнева вообще были ему вредны, но этот припадок был хуже всех, потому что тут, кроме гнева, говорило и другое чувство.
Наконец, граф медленно подошел к дивану и остановился.
-- Если бы мне сказали, что я когда-нибудь буду способен так сильно привязаться к ребенку, я бы не поверил, -- говорил тихо граф. -- Я всегда терпеть не мог детей -- а особенно своих. Его же я люблю, и он меня тоже любит, -- при этих словах он горько усмехнулся. -- Ведь меня не любят и никогда не любили. А он -- он любит меня. Он никогда меня не боялся, всегда доверчиво ко мне относился... Я глубоко уверен, что мой внук сумеет поддержать честь нашего имени гораздо лучше, чем я. Я уверен в этом.
Тут граф нагнулся и постоял несколько минут, глядя на милое личико спящего ребенка; густые брови его были мрачно сдвинуты, но выражение лица не было сурово. Он отвел рукою светлые кудри со лба мальчика, затем повернулся и позвонил. Явившемуся на звонок лакею он приказал с легкой дрожью в голосе:
-- Отнесите лорда Фаунтлероя в его комнату.
Глава XI
ТРЕВОГА В АМЕРИКЕ
Когда молодой друг мистера Гоббса покинул его, чтобы отправиться в замок Доринкорт и превратиться в лорда Фаунтлероя и старый лавочник имел достаточно времени, чтобы убедиться, что их разделяет теперь Атлантический океан, он почувствовал себя совсем одиноким; ему недоставало его маленького собеседника, в обществе которого он провел столько приятных часов. Надо сознаться, что мистер Гоббс вообще не отличался общительностью и не любил знакомиться с новыми людьми. Он был умственно слишком неподвижен, чтобы знать, как заполнить свое время, и его единственным развлечением являлось чтение газет или же сведение счетов. Последнее было для него делом весьма нелегким, и ему приходилось долго трудиться, чтобы вывести правильный итог. И в былое время маленький лорд Фаунтлерой, легко выучившийся счету, с помощью доски и грифеля часто помогал ему. К тому же он отличался способностью с интересом выслушивать длинные разглагольствования о политике, о революции, об англичанах и о республиканских партиях. Неудивительно после этого, что отъезд мальчика явился для него истинным несчастьем. Сначала мистеру Гоббсу казалось, что Цедрик не очень далеко уехал и скоро вернется, что в один прекрасный день он поднимет глаза от своей газеты и увидит мальчика, стоящего в дверях, в своем белом костюмчике и красных чулочках, с соломенной шляпой на затылке, и услышит его веселый голосок: "Хелло, мистер Гоббс! Как жарко сегодня, не правда ли?" Но дни проходили за днями, а он не возвращался. И мистер Гоббс стал скучать и чувствовал себя прескверно. Он даже не мог по-прежнему наслаждаться чтением газет. Он опускал газету на колени и сидел, задумавшись и уныло поглядывая на высокий стул, на котором так часто сиживал Цедрик. На длинных ножках стула до сих пор еще были заметны следы от ног мальчика, болтавшего ими во время разговора, и они еще более усиливали его грусть и чувство одиночества. Очевидно, молодые графы тоже болтают ногами, когда сидят... Потом мистер Гоббс вынимал свои золотые часы, открывал их и рассматривал надпись: "Мистеру Гоббсу от его старого друга, лорда Фаунтлероя. Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова". Налюбовавшись на них, он захлопывал крышку и, вздыхая, подходил к дверям, останавливался у ящика с картофелем и корзинкой с яблоками и глядел на улицу. Вечером, когда лавка была закрыта, старик закуривал трубку и медленно прогуливался по тротуару, пока не доходил до дома, где прежде жил Цедрик и где виднелась теперь дощечка с надписью: "Отдается внаймы". Он останавливался, долго смотрел на нее, покачивал головой, сильно затягивался дымом и, наконец, печально возвращался домой.
Так продолжалось две или три недели, пока ему не пришла в голову новая мысль. Вообще мистер Гоббс не отличался сообразительностью, мысль его работала медленно, и ему всегда надо было много времени, чтобы до чего-нибудь додуматься. В общем, он не любил новых идей, предпочитая старые. Однако через две-три недели, когда дела пошли еще хуже, вместо того чтобы улучшиться, перед ним вырисовался медленно новый план. Он решил повидать Дика. Много трубок выкурил старик прежде, чем придумал это. Он отыщет Дика. Он знал о нем все подробности от Цедрика и надеялся теперь разогнать свою тоску в разговорах со старым товарищем уехавшего мальчика.