-- Да, дело плохо, -- говорила она, -- и если вы желаете знать мое мнение, сударыни, то я скажу, что это ему наказание за то, что так жестоко поступил с милой барыней, которая по его милости живет одна в доме, без сына. Ведь старик-то страшно любит внука и гордится им. А тут еще для него и другое горе -- приехавшая дама по виду совсем не леди, как мамаша маленького лорда. Это просто нахальная черноглазая бабенка, и мистер Томас говорит, что ни один порядочный лакей не станет слушаться ее приказаний; мистер Томас уверяет даже, что не останется в доме и часа, если только она поселится в доме. Да и мальчик не может сравниться с маленьким лордом. Бог знает, что из всего этого выйдет и чем все это кончится, а я просто едва устояла на ногах, когда Джен сообщила нам это известие...
Действительно, всюду чувствовалось сильное волнение: в замке, в библиотеке, где граф и мистер Хевишэм тихо разговаривали между собою, в людской, где перешептывались мистер Томас, дворецкий и остальные лакеи, где болтали и сплетничали горничные, в конюшне, где Вилькинс, чистя лошадей, с грустью рассказывал кучеру, что никогда в своей жизни не видал такого ловкого молодого барина, который так быстро научился бы ездить верхом, точно родился в седле, и с которым было бы так приятно ездить.
Среди всех этих волновавшихся людей только Цедрик один оставался совершенно спокойным. Правда, сначала, когда ему объяснили, в чем дело, он был слегка смущен и встревожен, но совсем не из-за уязвленного самолюбия.
Пока граф рассказывал ему, что случилось, он сидел на скамеечке у его ног, как он это так часто делал, беседуя с дедом.
-- Как это странно, -- проговорил он наконец, дослушав рассказ до конца.
Граф молча смотрел на мальчика. Он сам чувствовал себя очень странно -- так странно он не чувствовал себя ни разу за всю свою жизнь -- и с тревогой подметил на лице мальчика какое-то тревожное, не свойственное ему выражение.
-- Как вы думаете, дедушка, -- спросил он, -- они отнимут у Милочки ее дом и экипаж?
-- Нет! -- решительно и громко сказал граф. -- Они ничего не посмеют отнять у нее...
-- А! Вот это хорошо, -- с видимым облегчением произнес Цедрик.
Затем он пристально посмотрел на дедушку своими большими задумчивыми глазами и произнес грустно и нежно: