Трудно описать впечатление, произведенное словами Цедрика на благородного лорда Доринкорта. Хорошо зная людей, он давно перестал чему-либо удивляться, но тут на него пахнуло чем-то совершенно незнакомым; он даже затаил дыхание, испытывая какое-то странное ощущение. Занятый только своей собственной персоной, он никогда не интересовался детьми. Его собственные сыновья не интересовали его, когда были детьми, хотя иногда он смутно припоминал, что отец Цедрика был очень здоровым и красивым мальчиком. Он был таким эгоистом, что лишил себя удовольствия видеть отсутствие эгоизма в других, и не знал, насколько нежны, привязчивы и доверчивы бывают маленькие дети, как невинны и непроизвольны их простые, благородные порывы. Каждый ребенок представлялся ему всегда каким-то отвратительным маленьким животным, навязчивым, эгоистичным и глупым, если его не держат в руках. Его старшие сыновья своим поведением заставляли гувернеров постоянно жаловаться на них; редкие жалобы на младшего сына он объяснял себе тем, что ему не придавали серьезного значения. Ему никогда не приходило в голову, что внук может ему понравиться, и если он послал за маленьким Цедриком, то только потому, что того требовала его гордость. Он не хотел, раз мальчику суждено в будущем занять его место, чтобы имя графов Доринкортов стало посмешищем, перейдя к невоспитанному и невежественному мужику. Он был убежден, что мальчик вырастет неотесанным парнем, если получит воспитание в Америке. В сущности, он более чем равнодушно относился к внуку; его требования к нему не шли далее благообразной внешности и некоторой доли смышлености. Разочарованный в своих сыновьях и взбешенный женитьбой капитана Эрродя на американке, он не ждал от этого брака ничего хорошего. И когда лакей доложил ему о лорде Фаунтлерое, старый граф не решался взглянуть на мальчика, боясь, что подтвердятся наихудшие его опасения. И именно эти опасения заставили его приказать, чтобы маленький лорд был приведен к нему один, без провожатых. Его гордость слишком страдала бы от сознания, что посторонние видят его разочарование, если бы ему действительно пришлось такое разочарование испытать. Поэтому в тот момент, когда прелестный мальчик подошел к нему, обнимая бестрепетной рукой большую собаку, гордое, черствое сердце старого графа забилось от радостного удивления. Даже в минуты самых светлых надежд граф никогда не ожидал, что его внук окажется столь миловидным. Ему не верилось, что это правда, что это тот мальчик, которого он так боялся увидеть, ребенок женщины, которую он так не любил, такой красивый и славный! Он был потрясен этой неожиданностью.
Они начали разговаривать, и его удивление росло с каждой минутой. Прежде всего он так привык видеть вокруг себя только страх и замешательство, что ожидал встретить и во внуке лишь робость и застенчивость. Но Цедрик в сущности так же мало испугался графа, как и собаки. Он не был особенно храбр, а был лишь невинно-добродушен и просто не понимал, зачем ему бояться или чувствовать себя неловко. Граф сразу заметил, что мальчик отнесся к нему как к другу или товарищу, ни на минуту не сомневаясь в его расположении. Было совершенно очевидно при виде этого мальчугана, сидящего в большом кресле и по-приятельски болтающего, что ему и в голову не приходила мысль, чтобы этот широкоплечий, с проницательным взглядом старик мог быть нелюбезен с ним. Не менее очевидно было и то, что он по-своему старался понравиться и занимать своего дедушку. Помимо воли холодный и равнодушный аристократ почувствовал какое-то странное, неизведанное им удовольствие от этой милой доверчивой болтовни. К тому же ему не было неприятно встретить хоть одно человеческое существо, которое не боялось его и не замечало дурных сторон его характера, которое смотрело на него ясным, открытым взором, -- хотя бы это был всего только маленький мальчик в бархатной курточке.
Итак, старый граф откинулся на спинку кресла и заставил своего маленького собеседника рассказывать о его житье-бытье, не спуская с него своих зорких глаз. И маленький лорд Фаунтлерой с видимым удовольствием отвечал на его вопросы и совершенно спокойно болтал на своем своеобразном языке. Он рассказывал ему о Дике и Джеке, о торговке яблоками, о мистере Гоббсе, подробно описывал ему республиканские митинги с их знаменами, транспарантами, факелами и ракетами. Наконец, в пылу разговора он дошел до дня 4 июля и революции; он уже воодушевился, как вдруг вспомнил о чем-то и сразу остановился.
-- В чем дело? Отчего ты не продолжаешь? -- спросил дед.
Лорд Фаунтлерой заерзал на стуле; ему, очевидно, стало неловко.
-- Я вспомнил, что этот разговор может быть вам неприятен, -- ответил он. -- Кто-нибудь из ваших близких мог принимать участие в этой войне... Я забыл, что вы англичанин...
-- Можешь продолжать, -- ответил лорд. -- Никто из моих близких не был там. Но не забывай, что ты тоже англичанин!..
-- О нет, я американец! -- поспешил ответить Цедрик.
-- Ты англичанин, -- угрюмо повторил старик. -- Твой отец был англичанином!
Его отчасти забавлял этот спор с внуком, но Цедрик был недоволен такой постановкой вопроса и даже покраснел до корней волос.