-- А что скажет доктор Крэвен? -- вырвалось у Мери.
-- Ничего он не скажет, -- ответил Колин, -- потому что ему ничего не расскажут. Это будет самая великая тайна. Никто ничего не должен знать до тех пор, пока а не стану такой сильный, что буду ходить и бегать, как всякий другой мальчик. Меня каждый день будут привозить сюда в кресле и увозить отсюда тоже в кресле. Я не хочу, чтобы люди шептались и задавали вопросы, и не хочу, чтобы мой отец услышал про это, пока опыт не удастся совсем. А тогда, если он приедет назад в Миссельтуэйт, я вдруг войду к нему в кабинет и скажу: "Вот я! Я такой же, как всякий другой мальчик. Я теперь совсем здоров и вырасту большой. И все это сделал... научный опыт!"
-- Он подумает, что это сон! -- воскликнула Мери. -- Он своим глазам не поверит.
Колин сиял торжеством. Он, наконец, уверовал в то, что выздоровеет, а это значило, что битва была наполовину выиграна, хотя он этого не знал. И мысль, которая возбуждала и укрепляла его больше, чем всякая другая, -- была мысль о том, какой вид будет у его отца, когда он увидит, что у него есть сын, такой же стройный и сильный, как сыновья других отцов. Одним из глубоких огорчений его болезненного прошлого было чувство отвращения к самому себе за то, что он был хилый мальчик, отец которого боялся смотреть на него.
-- Он должен будет поверить, -- сказал Колин. -- А я еще вот что сделаю: после того, как начнет действовать волшебная сила, и прежде чем я начну делать научные открытия, я сделаюсь атлетом.
-- Еще через недельку мы начнем тебя учить боксировать, -- сказал Бен. -- И когда-нибудь ты еще будешь первым кулачным бойцом во всей Англии!
Колин строго посмотрел на него.
-- Уэтерстафф, -- сказал он, -- это дерзость! Ты не должен позволять себе вольностей только потому, что тебе доверили тайну. Как бы ни подействовала волшебная сила, я не буду кулачным бойцом. Я буду ученым и сделаю важные открытия.
-- Прошу прощения, сэр, -- ответил Бен. -- Я должен был понять, что это не шутка.