Мери вдруг вспомнила что-то.
-- Если ты не любишь, чтобы люди тебя видели, -- начала она, -- то хочешь, чтоб я ушла?
Он все держал в руке складку ее капота и слегка потянул ее.
-- Нет, -- сказал он. -- Если ты уйдешь, я буду уверен, что ты была... сон. Если ты настоящая, сядь вон на тот большой табурет и расскажи мне про себя. Я хочу послушать.
Мери поставила свечу на стол возле постели и села на мягкий табурет. Ей вовсе не хотелось уходить. Ей хотелось побыть в этой таинственной отдаленной комнате и разговаривать с таинственным мальчиком.
-- Что рассказать тебе? -- спросила она.
Он хотел знать, сколько времени она жила в Миссельтуэйте; в каком коридоре была ее комната; что она делала; нравилась ли ей степь или не нравилась, как ему; где она жила, прежде чем приехала в Йоркшир. Она отвечала на все эти вопросы и на многие другие, а он лежал на подушках и слушал. Он заставил ее рассказать ему про Индию, про свое путешествие по океану. Она поняла, что он не знал того, что знали другие дети, потому что был больной. Одна из его нянек научила его читать, когда он был маленький, и он всегда читал и рассматривал картинки в роскошных книжках.
Хотя отец его редко приходил к нему, когда он не спал, все же ему давали всякие удивительные игрушки, чем позабавиться. Но ему, очевидно, никогда не было весело. Он мог иметь все, что бы он ни попросил, и его никогда не заставляли делать того, чего ему не хотелось делать.
-- Всякий должен делать то, что мне угодно, -- равнодушно сказал он. -- Когда я сержусь, я заболеваю. Никто не думает, что я буду жить и вырасту большой.
Он сказал это так хладнокровно, как будто уже давно привык к этой мысли и это его ничуть не интересовало. Ему, казалось, очень нравился звук голоса Мери, и он как бы в дремоте слушал, что она говорила. Раза два ей пришла в голову мысль, не засыпает ли он. Но он вдруг задал вопрос.