-- Ты боишься? Значитъ ты...
-- Это правда,-- произнесъ онъ съ странной улыбкой: -- я не хочу служить Наполеону, я не хочу идти на войну, потому что... ну, потому что я боюсь...
Онъ не объяснилъ, въ чемъ именно заключался овладѣвшій имъ страхъ, и если бы онъ это сдѣлалъ, то она не поняла бы его.
-- Знай разъ навсегда,-- продолжалъ онъ,-- что я не могу быть солдатомъ: это противно моей натурѣ. Можетъ быть, я дѣйствительно трусъ. Еслибъ у меня хватило храбрости исполнить твое желаніе, то, конечно, я сдѣлалъ бы это изъ любви къ тебѣ. Ну, прощай. Тебѣ холодно, иди домой.
Сердце ея было окончательно разбито; она любила труса, а въ тѣхъ странахъ, гдѣ физическая храбрость цѣнится выше всего, трусъ -- то же, что -- прокаженный въ древнія времена. Она не сердилась, не упрекала, а горько зарыдала. Если бы она была умнѣе, то догадалась бы, что человѣкъ, называющій себя низкими эпитетами, можетъ быть самымъ безукоризненнымъ героемъ, но она не отличалась большимъ умомъ, а его собственныя слова, подтверждавшія обвиненіе, взведенное на него всѣми родственниками, ставили ее въ безвыходное положеніе.
Почти безсознательно она стала удаляться, но медленными шагами.
-- Марселла, ты даже не хочешь протянуть мнѣ руки и проститься со мной!-- воскликнулъ Роанъ.
Она остановилась, но не произнесла ни слова.
Онъ схватилъ ее за руку и нѣжно поцѣловалъ на обѣ щеки.
-- Прощай, Марселла,-- промолвилъ онъ: -- ты меня не понимаешь, и я не виню тебя въ этомъ. Но, быть можетъ, Господу будетъ угодно сохранить меня въ живыхъ, и ты современемъ перемѣнишь свое мнѣніе обо мнѣ, но если судьба отвернется отъ меня, то не проклинай твоего Роана. Прощай, прощай!