Безмолвно переходя съ мѣста на мѣсто, какъ тѣнь, Роанъ жадно прислушивался ко всѣмъ толкамъ, ко всѣмъ новостямъ. Но съ каждымъ днемъ его будущность все болѣе и болѣе омрачалась. Куда ни являлся Наполеонъ, цѣлыя арміи возникали словно изъ земли, и на его могучій голосъ откликались безчисленные легіоны. Всего тяжелѣе для Роана было то, что Марселла также сіяла, какъ ея дядя, точно забывая, что источникъ ея радости былъ сигналомъ погибели для любимаго ею человѣка. Онъ цѣлыми днями скитался по берегу, такъ какъ не въ силахъ былъ сидѣть дома, а тѣмъ болѣе въ хижинѣ капрала, который шумно ликовалъ. Онъ инстинктивно избѣгалъ Марселлы и почти не говорилъ съ нею. Хотя еще никто не напоминалъ ему объ его возстаніи противъ воли императора и никто не налагалъ на него руки, но онъ зналъ, что во всякую минуту могли возобновиться его преслѣдованія.
Въ одинъ изъ этихъ печальныхъ дней ему пришла въ голову мысль посѣтить театръ его прежней борьбы. Погода была тихая, солнечная, и, очутившись въ соборѣ св. Гильда, онъ увидалъ тамъ стаю птицъ, которыя, прилетѣвъ съ юга, вили гнѣзда и выводили птенцевъ въ этомъ безопасномъ убѣжищѣ. Онъ поднялся въ пещеру, гдѣ такъ долго выдерживалъ осаду, а оттуда пробрался темными проходами въ свой воздушный покой на высотѣ утеса. Выглянувъ изъ его отверстія, онъ снова могъ лицезрѣть мирное зрѣлище гладкой поверхности океана, по которой скользили рыбачьи лодки. Въ эту минуту въ головѣ его блеснула мысль, почему Провидѣніе дозволило снова тѣни меча омрачить мирный свѣтъ. Онъ съ ужасомъ вспоминалъ, что убилъ Пипріака, и невольно пожалѣлъ, что подъ его рукой погибъ не Наполеонъ, а одинъ изъ скромныхъ исполнителей его воли.
Спустя нѣсколько времени Роанъ пробрался въ открытый имъ подъ землею римскій водопроводъ, гдѣ на каждомъ шагу виднѣлись слѣды наводненія, и наконецъ остановился передъ громадной черной массой, заслонявшей ему дорогу. Это была мраморная статуя римскаго императора, которая возвышалась на краю водопровода, а теперь, низвергнутая и увлеченная бѣшенымъ потокомъ, застряла между стѣнами узкаго прохода. Роанъ долго задумчиво смотрѣлъ на этотъ бездушный образъ низвергнутаго величія и думалъ о другомъ живомъ символѣ человѣческой силы, который пытался снова возстановить себя на своемъ старомъ могучемъ пьедесталѣ.
Уже садилось солнце, когда онъ вышелъ изъ собора св. Гильда и, поднявшись по лѣстницѣ св. Трифина, пошелъ медленно по вершинѣ утесовъ. Странныя мысли тѣснились въ его головѣ. Онъ никакъ не могъ понять, что одна и та же природа создавала тигра и агнца, что одно и то же Провидѣніе начертало въ человѣческой душѣ вѣчную заповѣдь любить другъ друга и создавало бездушныхъ жестокихъ тирановъ, изъ которыхъ одинъ по волѣ того же Провидѣнія теперь готовился снова омрачить землю роковой тѣнью меча.
LIV.
Послѣдняя надежда.
Проходя мимо маленькой часовни, Роанъ увидалъ какую-то фигуру, стоявшую въ дверяхъ. Это была его мать; она схватила его за руку, и онъ тотчасъ прочелъ на ея полномъ страха и отчаянія лицѣ, какую вѣсть она принесла.
-- Спасайся бѣгствомъ, Роанъ,-- воскликнула она: -- тебя опять преслѣдуютъ и ищутъ всюду. Получены ужасныя извѣстія. Императоръ въ Парижѣ, и объявлена война.
Въ глазахъ Роана помутилось, и онъ схватился рукой за сердце. Давно онъ ожидалъ этой роковой вѣсти, но все-таки она произвела на него потрясающее впечатлѣніе.
-- Войдемте въ часовню,-- сказалъ онъ, и старуха послѣдовала за нимъ.