-- Это ты, дитя мое,-- промолвилъ слабымъ голосомъ капралъ:-- что это ты читала о большой битвѣ?
Она не могла отвѣтить отъ душившихъ ее слезъ, а отецъ Роланъ поспѣшно произнесъ:
-- Теперь не время, капралъ, говорить о битвахъ; вы очень нездоровы и вскорѣ предстанете предъ Господомъ. Я пришелъ пріобщить васъ и подготовить вашу душу къ переходу въ вѣчность. Нечего терять ни минуты.
Всѣ удалились изъ кухни, и патеръ остался одинъ съ умирающимъ. Прошло довольно много времени, и обѣ женщины тревожно переглядывались. Наконецъ отецъ Роланъ позвалъ всѣхъ; дядя Евенъ лежалъ спокойно на постели, съ закрытыми глазами, а рядомъ съ нимъ виднѣлись крестъ и четки патера.
-- Все кончено,-- сказалъ патеръ:-- онъ не въ полномъ разсудкѣ и не узналъ меня, но Господь милостивъ. Этого довольно; умъ его успокоился, и онъ готовъ смиренно, набожно предстать передъ своимъ Творцемъ.
Въ эту минуту умирающій широко открылъ глаза, сознательно посмотрѣлъ на всѣхъ присутствующихъ и, впервые узнавъ патера, громко произнесъ:
-- Долой Бурбоновъ! Да здравствуетъ императоръ!-- и съ этимъ боевымъ крикомъ на устахъ онъ ушелъ въ лучшій міръ, гдѣ нѣтъ ни армій, ни полководцевъ.
LVII.
Наполеонъ.
Возвратимся къ плодороднымъ долинамъ, гдѣ началась кровавая борьба могучихъ армій, къ той опушкѣ вѣковаго лѣса, въ которомъ исчезъ жалкій отверженецъ. Не успѣлъ онъ скрыться, какъ всадникъ въ сѣромъ сюртукѣ и треугольной шляпѣ останавливается на горбѣ возвышенности, соскакиваетъ съ лошади и вперяетъ глаза въ ту сторону, гдѣ находится Линьи. Дождь идетъ ливнемъ, но онъ также не обращаетъ на него вниманія. Засунувъ руки за спину и опустивъ голову, онъ стоитъ въ глубокомъ раздумьи. Свита молча окружаетъ его.