Рано утромъ пришелъ учитель и сѣлъ у его кровати, но больной его не узналъ. Арфоль понималъ кое-что въ врачеваніи и сказалъ, что положеніе капрала критическое. Услыхавъ объ этомъ, вдова Дерваль тотчасъ послала за отцемъ Роланомъ, но когда онъ явился, то дядя Евенъ былъ не въ состояніи пріобщиться святыхъ тайнъ.
-- Я боюсь, что онъ умираетъ,-- сказалъ учитель Арфоль.
-- И безъ причастія,-- промолвила со слезами вдова.
-- Онъ пріобщится, если только придетъ въ себя,-- произнесъ отецъ Роланъ:-- посмотрите на меня, почтенный капралъ. Это я, отецъ Роланъ.
Но душа дяди Евена была далеко, на какомъ-то полѣ брани, гдѣ онъ видѣлъ передъ собой обожаемаго имъ императора на бѣлой лошади. Онъ постоянно повторялъ свой пресловутый разсказъ о разговорѣ съ Наполеономъ при Симонѣ, звалъ своего товарища Жака Монье и простиралъ руки, какъ бы грѣя ихъ передъ костромъ. По временамъ лице его пылало, и, воображая себя среди жестокой сѣчи, онъ громко кричалъ:
-- Никому пощады!
Марселла молча плакала, а ея мать горячо молилась. Гильдъ стоялъ у очага и готовъ былъ каждую минуту расплакаться, какъ ребенокъ. Съ одной стороны кровати сидѣлъ учитель Арфоль, а съ другой патеръ.
-- Онъ былъ славный человѣкъ,-- сказалъ наконецъ послѣдній,-- но энтузіастъ, и побѣда подъ Линьи вскружила ему голову. Онъ былъ вѣрный слуга императора и Франціи.
Это имя императора имѣло какъ бы магическую силу для капрала, и не успѣлъ патеръ произнести его, какъ больной открылъ глаза и посмотрѣлъ въ упоръ на отца Ролана. Но онъ, казалось, не узналъ его, а, обернувшись къ учителю Арфолю, улыбнулся, но такъ печально, что Марселла воскликнула, всхлипывая и схвативъ его за руку:
-- Дядя Евенъ! Дядя Евенъ!