-- Онъ дьяволъ!-- воскликнула молодая дѣвушка съ яростью, обнаруживавшею въ ней принадлежность къ солдатской семьѣ:-- подобные ему трусы разбиваютъ сердце добраго императора. Они не любятъ Франціи, и Богъ накажетъ ихъ на томъ свѣтѣ.
-- Быть можетъ, они уже наказаны и на этомъ свѣтѣ,-- замѣтилъ Роанъ съ сарказмомъ, на который не обратила вниманія разгнѣванная Марселла.
-- Великій добрый императоръ,-- продолжала она,-- любитъ свой народъ, словно родныхъ дѣтей; онъ нисколько не гордъ и пожалъ руку дядѣ, называя его товарищемъ; онъ готовъ умереть за Францію и прославилъ ея имя во всемъ свѣтѣ. Его обожаютъ всѣ, кромѣ злыхъ, нечестивыхъ людей. Онъ, послѣ Бога, Пресвятой Дѣвы и Предвѣчнаго Младенца, достоинъ всяческаго обожанія. Это геній, это святой. Я каждую ночь молюсь Богу за него, прежде за него, а потомъ за дядю. Еслибъ я была мужчиной, то сражалась бы за него. Дядя отдалъ ему свою бѣдную ногу, а я отдала бы ему свое сердце, свою душу.
Всѣ черты ея лица дышали какимъ-то религіознымъ энтузіазмомъ, и она сложила руки, какъ бы на молитвѣ.
Роанъ молчалъ.
Неожиданно она обернулась къ нему и съ сверкающими глазами, въ которыхъ гнѣвъ затмевалъ любовь, воскликнула:
-- Говори же, Роанъ, и ты противъ него? Ты его ненавидишь
Роанъ вздрогнулъ и проклялъ ту минуту, когда затронулъ этотъ несчастный вопросъ.
-- Боже, избави,-- отвѣтилъ онъ: -- я ни къ кому не питаю ненависти. Но зачѣмъ ты объ этомъ спрашиваешь?
-- Потому что,-- произнесла Марселла, поблѣднѣвъ какъ смерть,-- я тогда ненавидѣла бы тебя, какъ я ненавижу всѣхъ враговъ Бога и великаго императора.