Онъ съ недавняго времени былъ патеромъ въ Кромлэ и замѣнилъ того аббата, который такъ неудачно воспитывалъ для духовной карьеры Роана Гвенферна; но онъ былъ уроженцемъ этой мѣстности и зналъ всѣ утесы, всѣ хижины на Бретонскомъ берегу. По той же причинѣ онъ говорилъ на мѣстномъ бретонскомъ нарѣчіи и съ туземнымъ акцентомъ произносилъ утонченныя французскія фразы.
Патеръ Роланъ благополучно пережилъ революцію; онъ не былъ человѣкомъ "идей" и машинально исполнялъ свои обязанности относительно причастія, крещенія, брака и похоронъ, заботясь лишь о получаемой за это денежной платѣ. Великія фигуры современной исторіи казались ему издали чуждыми титанами, и онъ вовсе не интересовался ими. Онъ не принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, которые стремятся къ мученическому вѣнцу, и всѣмъ своимъ прихожанамъ совѣтывалъ быть терпѣливымъ, вдоволь болтать и умѣренно пить. Однимъ словомъ, это былъ настоящій веселый поселянинъ, котораго взяли съ поля, научили на столько латыни, что онъ умѣлъ приводить классическіе тексты, и посвятили въ патеры.
Выйдя изъ дверей церкви, онъ протянулъ руку учителю Арфолю и любезно кивнулъ головой Роану. Онъ всегда добродушно здоровался со всѣми: легитимистами, бонапартистами и республиканцами, а всѣмъ извѣстное пристрастье учителя Арфоля къ "правамъ человѣка" нимало не отталкивало патера отъ него. Онъ смотрѣлъ враждебно только на тѣхъ прихожанъ, которые не платили ему вовсе, или сокращали слѣдуемую ему плату за духовныя требы. Впрочемъ, онъ не былъ низкимъ, корыстнымъ человѣкомъ, а только принципіально требовалъ того, на что имѣлъ право, и, получивъ свои деньги, часто превращалъ ихъ въ хлѣбъ, вино или водку, которыми щедро дѣлился съ бѣдными и больными.
-- Здравствуйте, учитель Арфоль,-- сказалъ онъ весело:-- давненько васъ не видать въ Кромлэ. Ужъ я и забылъ, когда мы съ вами пили стаканчикъ, или курили трубку. Гдѣ вы были? Что вы дѣлали?
И лице его сіяло удовольствіемъ.
Учитель Арфоль учтиво отвѣчалъ на привѣтствіе патера, и они пошли рядомъ въ сопровожденіи Роана.
-- Ну, что-жъ новаго?-- продолжалъ патеръ.
-- Нѣтъ ничего, все старое,-- отвѣчалъ учитель, грустно качая головой:-- красная кровь льется на поляхъ брани, а черный крепъ заволакиваетъ всѣ страны. Я не думаю, что это можетъ долго продлиться; свѣту надоѣло терпѣть.
-- Гм!-- промолвилъ патеръ, очищая пальцемъ свою трубку:-- весь свѣтъ, кажется, перевернулся ногами къ верху.
То, что происходило на свѣтѣ, казалось добродушному патеру болѣе страннымъ, чѣмъ страшнымъ. Онъ столько видѣлъ ужасовъ, что ни они, ни война не пугали его и не возбуждали въ немъ отвращенія. Въ глубинѣ своего сердца онъ по обязанности предпочиталъ бѣлое знамя трехцвѣтному, но ни за что не побудилъ бы никого пожертвовать своей жизнью за первое. По его мнѣнію, самая лучшая и приличная смерть для человѣка была въ своей постели, послѣ исповѣди и причастія. Это не мѣшало ему, однако, считать войну неизбѣжнымъ элементомъ человѣческой натуры, и онъ не осуждалъ тѣхъ, которые поощряли кровопролитье.