-- Я вамъ разскажу одинъ случай, который доказываетъ, что конецъ близокъ,-- продолжалъ учитель: -- однажды въ большомъ селеніи я вошелъ въ хижину женщины, которая потеряла двухъ сыновей въ послѣднюю войну и мужа за недѣлю до моего посѣщенія...
-- Упокой Господи его душу,-- перебилъ его патеръ крестясь.
-- Она сидѣла на скамейкѣ передъ топившейся печкой, и ея глаза, устремленные въ огонь, дико блуждали, словно она сошла съ ума. Я дотронулся до нея, но она не пошевелилась; я заговорилъ съ нею, но она не слышала моего голоса. Съ большимъ трудомъ я заставилъ ее очнуться. Тогда она машинально встала, накрыла столъ и поставила кушанье и вино, а потомъ снова сѣла къ огню. Я тутъ замѣтилъ впервые, что ея волосы были совершенно сѣдые, хотя она не была стара. Утоливъ свой голодъ и жажду, я сталъ разговаривать съ ней. Теперь она меня слушала, и когда я ей сказалъ, что былъ странствующимъ учителемъ и искалъ учениковъ, то она спросила, пристально смотря на меня: "А чему вы можете учить?". Я отвѣчалъ, что могу учить ея дѣтей грамотѣ: "Пойдите и найдите ихъ,-- воскликнула она съ дикимъ смѣхомъ, указывая на дверь:-- а когда вы ихъ отыщите въ могилѣ подъ снѣгомъ, то вернитесь назадъ и научите меня проклинать того, кто убилъ ихъ. О мои бѣдныя, бѣдныя дѣти!". Она бросилась на колѣни, громко зарыдала и въ отчаяніи стала рвать на себѣ волосы. Сердце у меня надрывалось, и зная, что ничто ея не утѣшитъ, я тихо удалился.
-- Это ужасно, это ужасно,-- произнесъ патеръ, болѣе чтобъ, поддержать разговоръ, чѣмъ отъ искренняго сочувствія.
-- И это повторяется въ тысячахъ и тысячахъ домахъ. Всѣ эти проклятья достигаютъ до Бога. Неужели Онъ ихъ не услышитъ!
-- Тише, тише,-- промолвилъ патеръ, съ безпокойствомъ озираясь кругомъ:-- васъ могутъ услышать.
-- Мнѣ все равно,-- воскликнулъ учитель:-- можетъ быть, Наполеонъ великій тактикъ, великій артиллеристъ и великій воинъ, но онъ не великій человѣкъ, потому что у него нѣтъ сердца. Помните мои слова, патеръ: это начало конца. Вашъ Богъ идетъ противъ Наполеона и Богъ побѣдитъ.
Патеръ ничего не отвѣчалъ. Времена были тяжелыя, слова учителя грозили навлечь непріятность даже на тѣхъ, которые ихъ слушали.
-- Конечно,-- промолвилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія:-- хорошо было бы, еслибъ императоръ могъ дать намъ миръ.
-- А развѣ онъ не можетъ?-- рѣзко спросилъ учитель.