Во время своей долгой военной службы, добрый Евенъ сохранилъ наивную душевную простоту и нравственныя качества бретонскаго поселянина. Онъ питалъ уваженіе къ женщинамъ, рѣдко встрѣчаемое въ старомъ служакѣ, и вѣрилъ въ Бога. Конечно, онъ не былъ набожнымъ католикомъ въ глазахъ патеровъ, почти никогда не ходилъ на исповѣдь и только однажды въ годъ посѣщалъ церковь, именно ходилъ къ ночной службѣ подъ Рождество, но онъ всегда снималъ шляпу при звонѣ колоколовъ и постоянно присоединялъ къ имени великаго императора имя Бога. Никакія скептическія шутки, или грубыя богохульства, столь обычныя въ то время, не примѣшивались имъ къ тому строго религіозному воспитанію, которое вдова Дерваль давала своимъ дѣтямъ, научая ихъ любить Бога и святыхъ, уважать патера и вести набожную, нравственную жизнь. Но въ длинные, зимніе вечера дѣти собирались вокругъ стараго ветерана и, раскрывъ рты отъ удивленія, слушали его разсказы о великомъ человѣкѣ, который изъ всѣхъ живыхъ людей былъ, по его мнѣнію, всего ближе къ Богу.
Странно сказать, но эти разсказы всего глубже западали въ сердце Марселлы. Она отличалась болѣе страстной натурой и большимъ энтузіазмомъ, чѣмъ ея братья, а потому, научившись съ дѣтства считать императора божествомъ, она обожала его всей душей и питала къ нему такую пламенную вѣру, которую поколебать было невозможно. Въ ея воображеніи Богъ и императоръ были тѣсно связаны, и съ каждой набожно произнесенной ею молитвой Наполеонъ казался ей все святѣе и святѣе.
Но въ этотъ день, въ этотъ памятный день Марселла почти забыла о своемъ божествѣ: такъ она была занята своимъ новымъ счастьемъ, своей любовью. Постоянно передъ ея глазами носился образъ Роана, и она видѣла себя въ его рукахъ, чувствовала, какъ ея дѣвственные волоса, падали волной на его пылавшее страстью лице.
Быстро двигаясь взадъ и впередъ въ скромномъ жилищѣ ея семьи, при потухающемъ свѣтѣ солнечнаго заката, она казалась прекрасной въ своемъ простомъ бретонскомъ костюмѣ. Ея бѣлоснѣжный корсажъ и яркая, цвѣтная юбка рельефно выдавались на фонѣ мрачныхъ стѣнъ единственной въ домѣ комнаты.
Эта комната походила на всѣ подобные покои въ сосѣднихъ жилищахъ и заключала въ себѣ столовую, жилое помѣщеніе и кухню. Въ ней находились обычныя деревянныя скамьи и столъ, съ выдолбленными въ немъ круглыми впадинами, замѣняющими суповыя тарелки; корзинка для хлѣба и большая деревянная ложка висѣли на блокѣ съ поперечныхъ балокъ, на которыхъ хранились всевозможные предметы: свѣчи, сосуды съ масломъ, нанизанный на ниткахъ лукъ, сапоги, чулки, окорокъ и т. д. Въ углу подлѣ печки стояла высокая деревянная кровать, а въ противоположномъ концѣ комнаты находилась вторая такая же кровать, но меньшихъ размѣровъ. Большой черный горшокъ виднѣлся въ печи. Все было чисто и опрятно; не было слышно никакого зловонія, и только ощушался запахъ отъ чистаго бѣлья на кроватяхъ и табака, который курилъ ветеранъ въ старой нѣмецкой фарфоровой трубкѣ. Почернѣвшая деревянная лѣстница вела въ верхній этажъ маленькой хижины, а земляной полъ походилъ на кирпичный отъ постоянно горѣвшаго торфа въ печкѣ.
Семья капрала только что окончила свой ужинъ, состоявшій изъ оладей и молока. Онъ самъ ушелъ къ сосѣдямъ для обычной бесѣды о своихъ походахъ; близнецы Хоель и Гильдъ сидѣли на скамейкѣ, прислонясь къ стѣнѣ; Аленъ, стоя въ дверяхъ, курилъ трубку, а Яникъ помѣщался передъ огнемъ. Ихъ мать сидѣла у стола и зорко слѣдила за всѣми движеніями Марселлы, надъ которой отъ времени до времени подсмѣивались братья.
-- Что съ тобой, Марселла?-- произнесъ Хоель:-- вотъ уже нѣсколько часовъ ты не промолвила ни слова и дико посматриваешь по сторонамъ, какъ сумасшедшая Жанна.
Марселла покраснѣла, но ничего не отвѣчала.
-- Можетъ быть, она видѣла призракъ,-- замѣтилъ Гильдъ съ улыбкой.
-- Боже избави,-- произнесла мать, набожно крестясь.