Это бѣдствіе было дѣломъ Франціи и Польши, и такъ-сказать первымъ отголоскомъ раздѣла. Французское правительство видѣло съ неудовольствіемъ военныя дѣйствія наши противъ Турціи, сближеніе съ Пруссіей и усилившееся отъ того вліяніе наше въ Варшавѣ. Участіе Пугачевскаго и конфедератовъ, находившихся въ то время въ Россіи, въ этомъ новомъ изданіи казачьяго возстаніи (пока оно и ихъ не привело въ ужасъ), равно какъ употребленіе Пугачевымъ гольштейнскаго знамени (Записки Державина стр. 59), сношенія его съ заграничными раскольниками и современное появленіе подготовленной Радзивиломъ обманщицы Таракановой, ясно доказываютъ что крамола была подогрѣта извнѣ, и что уже тогда Франція пыталась загребать жаръ руками Поляковъ. (Почти таковъ взглядъ П. К. ЦІебаньскаго на эти событія, въ замѣчательныхъ статьяхъ его: Начало и характеръ Пугачевщгты, въ Русск. Вѣстн. 1865 года.)
Кстати замѣтимъ что если, по свидѣтельству княгини Дашковой (стр. 376 ея Записокъ), Екатерина II, для пріобрѣтенія популярности, ѣзжала молиться на гробницѣ Петра Великаго, то, сколько намъ извѣстно, она не имѣла обыкновенія посѣщать Казанскій соборъ, когда, послѣ отсутствія изъ Петербурга, возвращалась туда. Такъ, въ 1764 году, по прибытіи изъ Риги, поэмѣ арестованія Мировича, она прямо пріѣхала въ Зимній Дворецъ (Русск. Вѣстн. 1870 года No 3, стр. 167), и только въ экстренномъ случаѣ, возвращаясь въ 1768 году изъ Царскаго Села въ столицу, послѣ привитія себѣ оспы, заѣхала въ Казанскій соборъ (тамъ же, No 2, стр. 564). Вслѣдствіе сего мы въ правѣ полагать что 29го сентября 1773 года она es первый разъ послѣ своего воцаренія, торжественнымъ поѣздомъ подъѣхала къ этой церкви и вышла, окруженная блестящимъ дворомъ, на ту самую паперть гдѣ, 27го іюня 1762 года, по принятіи присяги Измайловцевъ, привѣтствована и признана была духовенствомъ царствующею (еще при живомъ и не отрекшемся супругѣ) императрицей и самодержицей. Окруженная толпами народа, взывавшими къ ней и благословлявшими ее, она отправилась оттуда во дворецъ.... {Ср. Русск. Вѣстн. 1870, No 3, стр. 167.} Воспоминаніе обо всемъ происходившемъ за 11ть лѣтъ предъ тѣмъ не могло не придти ей, хоть невольно, на память теперь именно, когда она дѣлали первый шагъ къ утвержденію на престолѣ уже не себя самой, а своей династіи. Странно сближеніе между этими двумя посѣщеніями Казанскаго собора, и полученіе, въ день втораго изъ нихъ, извѣстія о самозванцѣ вооружившемся именемъ Петpa III! Не знаемъ въ которомъ часу Екатерина получила эту прискорбную вѣсть; знаемъ только изъ Описаніи что "торжество высокобрачнаго сочетанія" повидимому ни на минуту не прервалось. Замѣтимъ однакожь мимоходомъ что въ описаніи всего этого дня не упоминается о зрителяхъ параднаго поѣзда, ни о народныхъ кликахъ. Впрочемъ мы увѣрены что зрителей было много и на улицахъ, и у оконъ, и на балконахъ (которые только не были увѣшаны, какъ это теперь водится, коврами и флагами), даже на крышахъ; что раздавались привѣтственные возгласы; но думаемъ что въ Описаніи это пройдено молчаніемъ единственно вслѣдствіе тогдашняго обыкновенія при подобныхъ церемоніяхъ ставить публику и особенно простой народъ ни во что!... Однакожь празднества для него были на 3й и на 13й день послѣ бракосочетанія (см. далѣе).
Скажемъ относительно маркиза Пугачева, какъ называлъ его Вольтеръ, что еще весной слѣдующаго 1774 года, Екатерина II очень не охотно отвѣчала на нескромные вопросы Вольтера о мятежникѣ, оспаривая у бунта всякій характеръ международной (то-есть французско-польско-турецкой) интриги и отзываясь что Пугачевъ просто бродяга и разбойникъ (brigand), пока, ровно черезъ годъ послѣ свадьбы цесаревича, имѣла возможность сообщить своему неугомонному корреспонденту что M-r de Pougatscheff разбитъ на голову и пойманъ (письма NoNo 137, 138 и 142, 4го марта, Это августа и 22го октября 1774 года).
Этотъ бунтъ, въ усмиреніи котораго принималъ участіе Державинъ, не помѣшалъ ему написать тогда же (въ 1773 году) оду на бракосочетаніе великаго князя, не вошедшую въ послѣдствіи времени въ собраніе его сочиненій (см. Соврем. 1845 года No 2, стр. 152, статью Я. К. Грота); а Сумароковъ лишь въ 1774 году поднесъ свои оды, -- одну цесаревичу, другую цесаревнѣ (Ср. Русскій Архивъ сего 1871 года, No 10, стр. 1075, статью М. Н. Лонгинова Послѣдніе годы жизни А. П. Сумарокова).
Возвращаемся къ Описанію.
Пока императрица находилась въ своихъ покояхъ съ новобрачными, всѣ бывшія въ церкви особы первыхъ четырехъ классовъ, а также чужестранные министры собрались въ "Кавалергардской", {Такъ и теперь называется въ Зимнемъ Дворцѣ комната гдѣ постоянно находится караулъ отъ кавалергардскаго полка. Поздравленія же дипломатическаго корпуса въ Новый Годъ и въ иныхъ случаяхъ принимаются большею частью въ малой (Петровской) тройной залѣ.} куда ея величество нѣсколько времени спустя вышла съ ихъ высочествами, "изволила отъ оныхъ персонъ принять поздравленіе и всемилостивѣйше къ рукѣ жаловать, а потомъ возвратиться паки въ свои покои."
Когда же все къ столу приготовлено и о томъ императрицѣ доложено было отъ оберъ-гофмаршала, гофмаршала, оберъ-церемоніймейстера и церемоніймейстера {Нынѣ въ подобныхъ случаяхъ докладываетъ одинъ только оберъ-гофмаршалъ.} то ея величество съ ихъ высочествами "въ препровожденіи" ихъ свѣтлостей и всего своего придворнаго "стата" (при той же военной музыкѣ) изволила шествовать къ столу, который поставленъ былъ на (?) тронѣ (то-есть на ступеняхъ трона), подъ балдахиномъ, въ послѣдней аванзалѣ. {Нынѣ такъ-называется ближайшая къ посольской лѣстницѣ зала бель-этажа. Теперь такіе банкеты бываютъ въ третьей оттуда залѣ, прежде называвшейся Бѣлою, нынѣ же называемой Николаевскою, съ тѣхъ поръ какъ въ ней помѣщенъ портретъ императора Николая Павловича. Ни балдахина, ни трона не ставится, и онъ остается въ особовыстроенной для него Александромъ I Георгіевской или большой Тронной залѣ.} Вправо отъ императрицы сѣли: цесаревичъ, ландграфиня и обѣ ея дочери; влѣво: цесаревна и принцы Дармштадтскій и Гольштейнскіе.
За креслами государыни стояли: оберъ-егермейстеръ и оберъ-гофмейстеръ; питье подносилъ оберъ-шенкъ, а кутанья раздавалъ какъ ея величеству, такъ и ихъ высочествамъ оберъ-гофмаршалъ. Высоконовобрачнымъ служили два камергера, ихъ свѣтлостямъ камеръ-юнкеры; а кушанье раздавали два камергера. Носили его пажи и передавали метрдотелю; а отъ него принималъ и на столъ ставилъ: предъ императрицей гофмаршалъ, а для ихъ свѣтлостей -- метрдотель. Предъ трономъ стояли: оберъ-церемоніймейстеръ и церемоніймейстеръ съ жезлами.
Въ продолженіе стола, въ той же аванзалѣ, на нарочно устроенномъ оркестрѣ, играла ея величества камерная (то-есть комнатная) вокальная и инструментальная музыка, съ хоромъ придворныхъ пѣвчихъ. Насупротивъ оркестра, съ другой стороны, было особое мѣсто для зрителей. {Теперь только по случаю баловъ помѣщается на возвышеніи въ самой залѣ придворный оркестръ, состоящій подъ руководствомъ капельмейстера Лядова; во время же торжественныхъ обѣдовъ, инструментальная и вокальная музыка, въ томъ числѣ и первѣйшіе пѣвцы и пѣвицы италіянской труппы, помѣщаются не въ самой залѣ, а исключительно на хорахъ, точно такъ же какъ и посторонніе зрители, когда оные допускаются, для коихъ никакого иного, особаго мѣста не устраивается.}
За здравіе пили при играніи на трубахъ и при битіи литавръ: