Постараемся теперь не увлечься страстными и преувеличенными сужденіями свѣтскаго звѣринца, а уединимся гдѣ-нибудь въ скромномъ седьмомъ ряду, или прокрадемся невидимкой въ ложу Сѣрповой и разложимъ химически мысли, чувства и дѣйствія Александры. Николаевны и ея новаго поклонника.
О, какъ сблизили ихъ тесть мѣсяцевъ знакомства и вседневныхъ свиданіи! Волгинъ былъ влюбленъ и, не заботясь о послѣдствіяхъ своей склонности, Александра Николаевна часто неосторожно кокетничала, порою была восхитительно-любезна, слушала князя съ увлеченіемъ,-- удивительно ли послѣ этого, что въ глазахъ свѣта Волгинъ только смѣнилъ Риттера? У Александры Николаевны часто обѣдалъ ея новый любимецъ, между-тѣмъ, какъ графъ пропадалъ безъ вѣсти по днямъ и недѣлямъ, и она забывала уже объ немъ освѣдомляться. Пока по цѣлымъ часамъ просиживалъ Волгинъ въ ея будуарѣ, танцовалъ съ нею всѣ польки и мазурки, бывалъ въ ея ложѣ въ театрѣ, да и теперь, тотчасъ же по отъѣздѣ Дмитрія Борисовича Сѣрпова, подсѣлъ поближе къ Александрѣ Николаевнѣ и сталъ ей нашептывать любезности. Она улыбалась, иногда громко смѣялась, и когда поднялся занавѣсъ, спросила у князя аффишку...
Между-тѣмъ, взоры всѣхъ зрителей устремились на сцену. Лишь одинъ какой-то сухощавый старичокъ, направивъ двойной лорнетъ на дожу Александры Николаевны Сѣрповой, разсмотрѣлъ, что князь подалъ ей сложенную аффишку, что когда Александра Николаевна поспѣшно развернула ее, то изъ ней выпала какая-то бумажка, что тогда Александра Николаевна живо схватила се, судорожно сжала въ рукъ, причемъ яркій румянецъ выступилъ на щечки Сѣрповой... За тѣмъ, съ видомъ простодушнымъ, веселымъ, беззаботнымъ, она посмотрѣла на своего поклонника, показала ему что-то на сценѣ, и оба громко разсмѣялись...
Минутъ десять спустя, Александра Николаевна поспѣшно встала, и Волгинъ, съ видомъ озабоченнаго обожателя, подалъ ей камаль. Оба вышли изъ ложи. На лѣстницъ встрѣтили они нѣсколько незнакомыхъ лицъ, и вскорѣ лакеи, въ голубомъ ливрейномъ фракѣ, гороховыхъ штиблетахъ и въ круглой шляпѣ съ скромнымъ позументомъ, громогласно объявилъ: "Сѣрповой экипажъ!", а князю доложилъ, что его дрожки еще не пріѣхали; пріѣдутъ же, такъ ихъ пошлютъ къ Александрѣ Николаевнѣ. Она же, всегда вѣтренная, беззаботная и чуждая свѣтскаго педантизма, предложила Волгину ѣхать съ нею домой; онъ, разумѣется, былъ въ восхищеніи, садясь въ модную, низкую, щегольскую коляску Александры Николаевны.
Въ это время сходилъ съ лѣстницы нашъ доморощенный Фальстафъ: пресловутый игрокъ, съ волосами изъ сѣро-пепельнаго цвѣта, и вѣчно румянымъ, самодовольнымъ, глупо-улыбающимся лицомъ. Онъ все высмотрѣлъ изъ своей засады: видѣлъ, какъ Александра Николаевна приглашала князя сѣсть въ ея коляску, замѣтилъ, какъ онъ поспѣшно исполнилъ ея волю... Чему жь удивляться послѣ этого, что, пріѣхавъ на балъ въ заведеніе минеральныхъ водъ, узнавъ тамъ занятаго партіей шорт-виста Дмитрія Борисовича Сѣрпова и показывая на него пальцемъ, нашъ Фальстафъ началъ разсказывать все, что видѣлъ, и даэісе бол ѣ е, приправляя свои наглыя шутка и тяжелыя сплетни замѣчаніемъ, что Александры Николаевны на балѣ нѣтъ, равно и князя Волгина, что они-себѣ счастливы, -- а мужъ-то, мужъ? играетъ въ вистъ!?!... ха, ха, ха!...
Мысль о счастіи была, однакожь, далеко отъ Александры Николаевны: она, грустно улыбаясь, развернула дорогой раздушенную, красивую бумажку, которой Волгинъ ввѣрилъ любовныя объясненія и. требованія... Пробѣжавъ ихъ, Александра Николаевна стала придумывать, какъ бы заговорить рѣшительнымъ, гордымъ голосомъ оскорбленной женщины; проучить шалуна, или отшутиться ѣдкими и остроумными насмѣшками... Но, увы! у доброй Александры Николаевны на всѣ любовныя признанія былъ одинъ отвѣтъ: любить не могу, любви не хочу: всѣ вы ошибаетесь и думаете найдти чувства и страсти тамъ, гдѣ одинъ пепелъ, одни сожалѣнія и грустныя воспоминанія.
Въ это время, коляска вдругъ остановилась на берегу Невы, противъ тони, у дачи, которую нанималъ на это лѣто Дмитрій Борисовичъ Сѣрповъ...
-----
Въ комнатѣ, замысловатому убранству которой содѣйствовалъ утонченный вкусъ Александры Николаевны, гдѣ цвѣты наполняли воздухъ благоуханіемъ, и разныя модныя бездѣлушки украшали столы, каминъ и стѣны; гдѣ большой, пестрый китайскій фонарь, привѣшенный къ жалу искусно-изваяннаго изъ орѣховаго дерева я посаженнаго на хвостъ величаваго дракона, проливалъ радужный свѣтъ на померкшее пустое пространство,-- на низенькомъ табуретѣ, новый Гамлетъ у ногъ новой Офеліи, которая въ чудномъ образѣ Александры Николаевны сидѣла въ высокихъ готическихъ креслахъ, полу-лежалъ влюбленный Волгинъ. Увлеченный еще болѣе таинственностью, игрой случая, восхищенный созерцаніемъ дивной красоты Александры Николаевны, князь на ея колкія и острыя шутки отвѣчалъ горячимъ признаніемъ и упорными увѣреніями, въ которыхъ сильно высказывалась страсть. Александра Николаевна сперва было сдѣлала выговоръ князю за письмепное объясненіе, которое, по словамъ ея, было непростительнымъ поступкомъ и неосторожною шалостью; но Волгинъ слушалъ терпѣливо всѣ эти выраженія негодованія и гнѣва.
Не далѣе, какъ за мѣсяцъ предъ тѣмъ, нашъ молодой левъ, выслушавъ подобное наставленіе перезрѣлой львицы, отвѣчалъ на него: "Сударыня, мое признаніе не должно было возбуждать вашего неудовольствія, но, напротивъ, должно было порадовать ваше самолюбіе. Впрочемъ, вы видите: я слушаю васъ терпѣливо; но только потому, что вы давно уже, по лѣтамъ вашимъ, пріобрѣли право читать мораль и журить молодёжь; а я еще долго буду въ томъ счастливомъ возрастѣ, которому такъ нужны наставленія, которому не надо ничего спускать, и въ которомъ мы должны, со смиреніемъ къ почтеннымъ сѣдинамъ, принимать заслуженные выговоры".