Рука его дрожала въ рукѣ Александры Николаевны, слезы показались на глазахъ, но онъ отвернулся,-- и она, казалось, ничего не замѣтила. Но судорожно сжалось ея сердце, неясное чувство безпокойства и сожалѣнія вкралось въ него тогда только, когда почтовая четверка далеко унесла Сѣрпова изъ столицы, повлекши вмѣстѣ съ нимъ, нашу повѣсть къ неопредѣленному концу. Да и тутъ пришелъ Волгинъ, заговорилъ о нарядахъ и балахъ, и Дмитрій Борисовичъ по-прежнему былъ преданъ забвенію.
Полумѣры никогда къ добру не ведутъ. Въ этомъ убѣдитъ насъ и развязка поведенія Сѣрпова.
Продолжала ли Александра Николаевна читать наставленія Волгину, или предалась его обольщеніямъ, мы объ этомъ не можемъ сказать ничего съ достовѣрностью, за тѣмъ, что теперь мы уже лишены способности узнавать ея тайны. Но вотъ, что дошло до насъ но слухамъ.
Александра Николаевна стала безпокоиться о мужъ, громко сѣтовала на его отсутствіе, нетерпѣливо выжидала писемъ, ну, словомъ: скучала до крайности. Она припоминала одно за другимъ всѣ угожденія Дмитрія Борисовича, которыя всегда оставляла безъ вниманія, сознавала всю тщету своей прошедшей жизни, постигала, что изъ того же Сѣрпова, изъ котораго бы она могла сдѣлать человѣка дѣльнаго въ обществѣ и семействѣ, развивая скрытое, подъ его грубой оболочкой, прямое благородство, желанье пользы и добра,-- она сама сдѣлала что-то хуже нуля, какой-то наиглупѣйшій минусъ.
------
Было поздно. Мракъ покрывалъ спавшій Петербургъ. Морской вѣтеръ вылъ по улицамъ, и Нева просилась изъ гранитныхъ береговъ. Алескандра Николаевна сидѣла въ креслахъ у камина, и бросала въ него, одинъ за другимъ, листки тетради, когда-то исписанной стихами. Послышался стукъ запоздалаго экипажа. Александра Николаевна вздрогнула и оглянулась, услышавъ бряцанье конскихъ копытъ о мостовую. Не смотря на полночь, ей вообразилось, что везутъ письмо отъ мужа, отъ котораго еще не получала извѣстій со дня его отъѣзда. Но вмѣсто мужа вошелъ князь Волгинъ. Лицо его обличало волненіе и безпокойство: вся Фигура его была какая-то заказная. Послѣ краткаго предисловія о томъ, какъ сбыточны иногда предчувствія и какъ безпокойство никогда не бываетъ безъ причины, Волгинъ объявилъ, что, но достовѣрнымъ извѣстіямъ, Дмитрій Борисовичъ уже съ недѣлю болѣнь въ Рязани.
Александра Николаевна устремила быстрый, испытующій взоръ на Волгина.
-- Не мучьте меня приготовленіями, они хуже всякой пытки; мужъ мой убитъ, да?
И, говоря это, Александра Николаевна, уже при входѣ Волгина замѣтившая на днѣ его шляпы письмо за черною печатью, схватила его съ быстротою мысли... Она прочла его поспѣшно.Изъ него узнала она, что, не доѣзжая до Рязани, лошади понесли Дмитія Борисовича; что, выброшенный изъ брички, онъ упалъ на камень, повредилъ ногу; что рана его, память турецкаго похода, раскрылась -- и что онъ истекъ кровію.
Смертная блѣдность, которая хуже всѣхъ слезъ, стоновъ, вздоховъ и обмороковъ, покрыла лицо Александры Николаевны, и недочитанное письмо задрожало въ рукѣ ея. Волгинъ, виновникъ и вѣстникъ смерти мужа, показался ей въ тотъ мигъ самымъ отвратительнымъ порожденіемъ ада, и въ его образъ вся прежняя жизнь Александры Николаевны предстала ей живымъ упрекомъ. Она молчала, блѣднѣла, и, не удостоивъ Волгина ни взглядомъ сожалѣнія, ни укоризнью, медленно опустилась въ кресла.