Понималъ свою жизнь Дмитрій Борисовичъ; зналъ, что его угожденія жена ни со что не ставитъ, что подаренные имъ камаліи и браслеты никогда не надѣваются, что въ будуарѣ ея онъ лишній. Довѣрчивый и любящій всего болѣе свое спокойствіе, Дмитрій Борисовичъ рѣшился не искать объясненій странному обхожденію Александры Николаевны, ни въ чемъ ей не препятствовать и не прекословить; но все-таки былъ убѣжденъ, что она не перейдетъ за черту обязанностей супруги. Сѣрповъ думалъ-себѣ съ-проста: "пускай за ней ухаживаютъ; не одна вѣдь она кокетка; да притомъ, какъ ни балагурь молодёжь, а я все-таки ея мужъ". И, основываясь на этомъ разсужденіи, Дмитрій Борисовичъ спокойно игралъ въ вистъ на балахъ и, возвращаясь домой, никогда не справлялся о томъ, кто просиживалъ по цѣлымъ вечерамъ у Александры Николаевны.
На бѣду, въ это происшествіе замѣшалась золовка... но меня не поймутъ, скажу яснѣе: belle soeur. Эта особа прибыла изъ нижегородской деревни лѣтомъ, къ рожденію Дмитрія Борисовича. Обрадованный братъ уступилъ ей часть занимаемаго имъ мезонина каменноостровской дачи; а Александра Николаевна, по обыкновенію безпечная и довѣрчивая, не обратила вниманія на пріѣздъ мужниной родственницы, и все пошло по прежнему, какъ-будто бы въ домѣ были только жена-кокетка и слѣпорожденный мужъ. Вышло иначе. Въ ту самую ночь, когда Волгинъ объяснялся съ Александрой Николаевной въ ея будуарѣ, въ которомъ окно было растворено и свѣжій воздухъ вѣялъ прохладой, помните -- въ пушистой аллеѣ акацій, показалось что-то бѣлое, которое то бродило какъ тѣнь, то казалось неподвижной статуей, но это привидѣніе все видѣло и слышало -- то была почтенная сестра Сѣрпова, Софья Борисовна, -- она же и злая маска. Обхожденіе Александры Николаевны съ Волгинымъ сперва показалось провинціалкѣ неприличнымъ, потомъ загадочнымъ, и вотъ, по непреодолимому любопытству, старинному свойству празднаго провинціализма, привыкшаго къ уѣзднымъ сплетнямъ, Софья Борисовна рѣшилась пожертвовать своимъ здоровьемъ, рискнуть насморкомъ или кашлемъ, а ужь во что бы ни стало прокрасться невидимкой въ аллею и высмотрѣть да подслушать, что дѣлается и говорится въ будуарѣ Александры Николаевны. Удалась ей попытка. Предосудительное въ глазахъ ея положеніе Волгина и хладнокровное вниманіе Александромъ Николаевны къ его рѣчамъ унизили юную чету во мнѣніи провинціалки; а поцалуи прозвучали подъ ея ухомъ въ качествѣ вопіющаго преступленія. Къ довершенію бѣды, Александра Николаевна, утомленная ея тяжелыми ласками и докучливыми разспросами о большомъ свѣтѣ, стала обходиться сухо съ Софьей Борисовной, и тогда недоброжелательство ея дошло до крайности. Долго обдумывала она свой замыселъ и, прогостивъ до зимы, воспользовалась первымъ маскарадомъ, чтобъ отмстить Волгину колкостью за его давнюю, тоже случайно подслушанную шутку надъ ея высокой таліею, и чтобъ не только поджечь ревность и подозрѣнія своего брата, но пристыдить, осмѣять его, заставить остерегаться жены какъ врага, въ глаза назвать его дуракомъ и увѣрить, что Волгинымъ житье было бы на свѣтѣ, еслибъ всѣ мужья походили на Дмитрія Борисовича и сами бы уполномочивали женъ своихъ на шалости.-- Сѣрповъ болѣе часа провелъ рука-объ-руку съ маской, подъ которой и не подозрѣвалъ сестры своей, да и послѣ ему никогда въ умъ не приходило, что эта добродѣтельная мать семейства могла рѣшиться на полгода бросить дѣтей въ деревнѣ для того только, чтобъ проводить цѣлыя ночи въ аллеяхъ на стражѣ поцалуевъ и любовныхъ признаній, выжидать случая, чтобъ вывести ихъ наружу съ преувеличеніями, внушить ему, своему брату, подозрѣнія, которыхъ онъ всегда чуждался и доказать, какъ дважды-два четыре, что жена его обманываетъ...
Любовь Сѣрпова къ женѣ была довѣрчива. Не разъ отстаивалъ онъ свой образъ мыслей въ спорахъ съ сестрой. Но когда онъ услышалъ насмѣшки изъ устъ щеголеватаго домино, когда упреки эти запахли утонченной свѣтской колкостью, тогда легковѣрный и добродушный Сѣрповъ вдался въ обманъ, вообразилъ себѣ, что играетъ роль невыносимую, и что съ Александрой Николаевной ему жить уже невозможно.
Софья Борисовна жадно ловила на лицѣ брата впечатлѣніе, производимое ея словами. Ей помогли еще двѣ пріятельницы, неимѣвшія злобы противъ Александры Николаевны, но дѣйствовавшія просто въ защиту нравственности. И эти три граціи, облеченныя въ черныя домино, прикрытыя полумасками съ кружевными бородами, вмѣстѣ и поочередно нападали на бѣднаго Сѣрпова, какъ шекспировскія вѣдьмы, вызывавшія Макбета на преступленіе. Но Софья Борисовна, успѣвшая довести брата до отчаянія, во время прогулки своей по заламъ, тщательно отводила его отъ встрѣчи съ Волгинымъ... Она не могла желать ни дуэли, ни самоубійства, но ей бы хотѣлось блистательнаго разрыва, стыда и горя для Александры Николаевны; ей хотѣлось, чтобъ свѣтъ, который такъ снисходителенъ къ искусно-прикрытымъ слабостямъ, узналъ позоръ своего кумира, и чтобъ общественное мнѣніе, которое шопотомъ и мимоходомъ упоминаетъ о мелкихъ свѣтскихъ интригахъ, заговорило громко о преступной Александрѣ Николаевнѣ, заклеймило ее и выжило изъ Петербурга.
-----
Тускло свѣтила свѣча въ кабинетѣ Дмитрія Борисовича. Трубка давно уже не дымилась, а онъ все держалъ ее во рту, какъ-бы желая добыть изъ нея мысль, которою не ссужалъ его разсудокъ. Порою слезы навертывались на глаза Дмитрія Борисовича и катились по воинственному лицу; а онъ не отиралъ ихъ, какъ-бы не замѣчая. Да, тяжело бываетъ и человѣку самому обыкновенному, когда онъ сознаетъ, что вся жизнь его была глупа и безтолкова, что поправить ошибки поздно, а начать ее съизнова, нѣтъ силъ и возможности.
Наконецъ, Дмитрій Борисовичъ всталъ, поспѣшно взялъ съ полки дорожную карту Россіи, развернулъ ее, сталъ тщательно разсматривать, и вотъ, мгновенною, внезапною, вздорною рѣшимостью своею положилъ онъ конецъ свѣтскому роману Александры Николаевны. Лицо простяка какъ-то прояснилось... онъ сталъ необыкновенно дѣятеленъ; всю ночь считалъ и откладывалъ деньги, запечатывалъ пакеты, на разсвѣтъ уѣхалъ изъ дома, былъ у того, у другаго, и чрезъ двое сутокъ все было улажено... Чего же доискивался и домогался Дмитріи Борисовичъ, куда онъ собирался?.. На Кавказъ, туда, куда стремится столько разочарованныхъ честолюбій, столько горячихъ чувствъ, охлажденныхъ тщетою жизни, столько несбыточныхъ надеждъ, столько пылкихъ воображеніи,-- туда, гдѣ находитъ награду храбрый и гдѣ выливается нуля несчастливцу... Да, Дмитрій Борисовичъ, вѣчный рабъ мнѣнія, съумѣлъ однакожь пренебречь имъ на этотъ разъ, понявъ, что дуэль -- глупость, а самоубійство -- подлость. Онъ рѣшился, посвятивъ остатокъ дней на полезное дѣло, предоставить случаю свою будущность.
За назначеніемъ на Кавказъ не было остановка; а Александра Николаевна безъ гнѣва и сожалѣніи узнала о своеволіи мужа. Онъ не рѣшился на рѣзкое объясненіе съ нею, и этимъ, разумѣется, все испортилъ. Вотъ, что сказала о ira ему при прощаніи:
-- Да чего же вы хотите, отправляясьтуда? Васъ могутъ убить!?..
-- Ничуть, ma chиre; вотъ мои инструкціи: я поставленъ внѣ опасности, отвѣчалъ нѣсколько смутясь Сѣрновъ и показывая женѣ полученныя предписанія. Она бросила бѣглый, разсѣяный взглядъ на бумагу и поцаловала Дмитрія Борисовича, разумѣется, только "для проформы".