-- Князёкъ, узнаешь ли меня? Взгляни на эти розовые банты и вспомни, что ты обѣщалъ вальсировать со мной. Пойдемъ. Скоро кончится балъ, и его замѣнитъ вялая процессія масокъ.
Этими словами встрѣтило Волгина женское домино кофейнаго цвѣта, останавливая его въ дверяхъ залы, гдѣ горѣли сотни свѣчей подъ высокими сводами и оркестръ заливался, въ угоду охотницамъ до вальса. Волгинъ разсѣянно осматривалъ домино кофейнаго цвѣта.
-- У тебя ноги лучше памяти, князёкъ, продолжала докучливая маска:-- ты ловко вальсируешь, а обѣщанія свои забываешь!
Волгинъ, улыбнувшись при мысли, что маска взялась продолжать его гороскопъ, отвѣчалъ весело:
-- А, прелестная маска! да ты изъ тѣхъ, которыя засматриваются на меня, когда я вальсирую; ты одна изъ старыхъ дѣвъ, съ которыми я никогда не танцую... Признаюсь, славная выдумка: надѣла маску, и воображаетъ, что это даетъ ей право ангажировать, абонировать! ха, ха, ха!
И, продолжая смѣяться, Волгинъ побѣжалъ во слѣдъ розовому домино, которое легко порхнуло мимо его и которое было ему очень-знакомо, потому-что онъ самъ купилъ его у Юнкера... А тутъ -- откуда ни возьмись, подвернулась маска, у которой глаза сверкали какимъ-то адскимъ замысломъ; смѣясь она сказала князю:
-- Давно ли ты, Волгинъ, отвыкъ отъ побѣдъ и выучился прыгать въ окна... О томъ, какъ тебя выгоняютъ изъ будуаровъ, ты не разсказываешь, хвастунъ!
Нашъ герой отступилъ на шагъ, разсматривая маску и придумывая острый отвѣтъ; а ужь маска скрылась въ толпѣ. Волгину стало досадно; но скоро другія маски разсѣяли его; онѣ нашептывали ему о взаимности Александры Николаевны, о его ловкости и богатствѣ, вспоминали ему ничтожнѣйшіе случаи его свѣтской жизни. И Волгинъ, который не былъ врагъ преувеличеній, котораго могъ раздосадовать только лишь укоръ въ неуспѣхѣ, сталъ разговорчивъ и веселъ по обыкновенію. Онъ и не подозрѣвалъ, что когда удача ему казалась возможною, то же злое домино, которое озадачило его наминуту ѣдкой насмѣшкой, станетъ тутъ же подкапывать его воздушные замки; что злословіе, подъ личиной участія, уже рѣшилось погубить его надежды и пресѣчь всѣ пути къ новымъ попыткамъ надъ сердцемъ Александры Николаевны. На-бѣду, Волгинъ все еще любилъ ее и, послѣ непродолжительной размолвки, видя себя снова, въ глазахъ свѣта, поклонникомъ Александры Николаевны, сѣтовалъ внутренно на это почетное званіе, которое не вело ни къ какой цѣли. Его самолюбіе, болѣе чѣмъ сердце, страдало отъ неумолимости Александры Николаевны. Ему хотѣлось пастоять на своемъ. И, порою, чтобъ потѣшить себя. Волгинъ переставалъ щадить репутацію Александры Николаевны, или, лукаво защищая ее, убѣждалъ всѣхъ въ ея преступности. Да, тогда хвастовство его прибѣгало къ выдумкамъ, а болтливость завлекала далѣе, чѣмъ ему-самому хотѣлось. О послѣдствіяхъ Волгинъ не думалъ, забывая и своего Горація на запыленной полкѣ, и страницу, поразившую его въ психологической тетрадкѣ; часто вызывалъ онъ m-me Allan послѣ скрибовой пьесы: "Le verre d'eau, ou les effets et les causes", но никогда не останавливался на мысли, заключающейся въ этихъ словахъ...
-----
Дмитріи Борисовичъ Сѣрповъ, человѣкъ обыкновенный и добродушный, разъигрывалъ и въ свѣтѣ и дома самую второстепенную ролю, иногда даже жалкую,-- и вотъ отъ-чего, не сводя въ-продолженіе трехъ лѣтъ нашего лорнета съ Александры Николаевны, мы до-сихъ-поръ упоминали объ ея мужѣ только мимоходомъ. Посватавшись за Александру Николаевну на-авось, не развѣдавъ объ ея сердечномъ расположеніи, онъ имѣлъ несчастіе внушить ей самое неопредѣленное чувство, которое, мѣсяцъ спустя послѣ свадьбы, обратилось въ холодность, потомъ въ пренебреженіе... Первое впечатлѣніе, которое имѣетъ всегда сильное вліяніе на женщинъ, было невыгодное, и если лестные отзывы тетушекъ-свахъ и убѣжденія отца минутно подѣйствовали на Александру Николаевну, то время изгладило ихъ на вѣки. Въ свѣтѣ, гдѣ большая часть супруговъ, по необъяснимому самоотверженію, живутъ для всѣхъ, забывая только самихъ-себя въ этомъ счету, Александра Николаевна видѣлась съ мужемъ сколь-возможно-рѣже и не думала искать въ немъ и тѣни тѣхъ достоинствъ, которыя время и случаи обнаруживали ей въ Риттерѣ, Волгинѣ и Тѣневѣ... И Дмитрій Борисовичъ Сѣрповъ, еще до конца медоваго мѣсяца, тридцати лѣтъ отъ-роду, съ красивымъ, мужественнымъ лицомъ, добрымъ сердцемъ и по-крайней-мѣрѣ приверженный къ Александрѣ Николаевнѣ, обреченъ былъ неизвѣстности и попалъ въ цехъ мужей, которыхъ обязанность платить долги жены, провожать ее на балъ, садиться за карточный столъ при первомъ сигналѣ къ танцамъ, бродить съ завязанными глазами но бѣлу-свѣту, угадывать желанія своенравной супруги, повиноваться раболѣпно всѣмъ ея прихотямъ, избѣгать встрѣчъ съ ея обожателями и, въ награду за всѣ угожденія, жертвы и ребяческое послушаніе, не видѣть улыбки, не слышать ласковаго слова. Умнаго человѣка едвали постигнетъ такая судьба; а если постигнетъ, то едва-ли не доведетъ до отчаянія. У нашего Дмитрія Борисовича доставало ума на то, чтобъ одѣться прилично, чтобъ повернуться и поклониться въ гостиной, не говорить съ львицами о сѣнномъ покосѣ и неурожаѣ, а всегда имѣть готовый запасъ общихъ мѣстъ для разговора, никогда не высказывать своего мнѣнія, держась приговора большинства голосовъ. Много есть Сѣрповыхъ на свѣтѣ. Смотришь на нихъ,-- и вотъ, кажется, родились они не во время, женились не кстати, умерли не въ-попадъ; у нихъ что шагъ, то неудача; мало знали радостей и не умѣли осчастливить ни себя, ни другихъ...