Ваньянса схватил свою шляпу. Довольная улыбка сияла на широком лице негра. Он сумел угодить могущественному газетчику! Крепко пожав протянутую руку, он вышел из рабочего кабинета Бенджамина Граахтена. Посвистывая, он опустился на кресло лифта.
* * *
— Наш разговор немножко затянулся, Баумгарт, — проговорил Эдуард Готорн, директор узамбаранитных заводов, бросив взгляд на часы. — Могу сказать, что соображения ваши в высшей степени заинтересовали меня, хотя именно мне, в моем положении, часто приходится выслушивать доклады о смелых планах и грандиозных замыслах! Вы здесь чужой человек; уже поздно; я думаю, вы не откажетесь принять мое предложение остаться моим гостем на остаток вечера и на ночь! Зачем вам возвращаться в город, в свой отель? Перед вами на столе чай и ужин, и мы еще поболтаем; вы меня нисколько не стесните; принимая очень многих посетителей по своей должности, я всегда держу наготове две комнаты для гостей.
Иоганнес Баумгарт взглянул на сидевшего перед ним пожилого человека своими поразительно серьезными глазами, не лишенными рассеянного, мечтательного выражения.
Благодарю вас, — произнес он тихим голосом, мягко выговаривая английские слова; — благодарю вас, мне это будет очень приятно!
Ни одна черта в этом человеке не навела бы психолога и физиономиста на мысль, что он носит в себе план изумительной смелости и величия, способный разделить человечество на два страстно враждующих лагеря. В бюро Эдуарда Готорна стоял стройный мужчина, и во всем его существе не заметно было ни малейших следов железной энергии, отличавшей великий народ африкандеров в 3000 году. Лицо у него было худощавое и бледное, упрямый локон темных волос нависал на высокий лоб, и рука в темных жилках привычным спокойным движением каждую минуту откидывала его обратно. Темные глаза задумчиво, почти мечтательно смотрели сквозь очки с неоправленными стеклами, и все движения Иоганнеса Баумгарта были спокойны и бесстрастны.
Беседуя с ним, человек порой чувствовал, что собеседник его не слушает. На его спокойных чертах не отражалось ни малейшего волнения, и глаза смотрели в пространство, словно собеседник находился где-нибудь очень далеко.
И вдруг он бросал в разговор какой-нибудь вопрос, какое-нибудь замечание, бившее в самую точку предмета, попадавшее в самую суть проблемы и тем более поражавшее слушателя, убежденного, что его собеседник думает совсем о другом,
Своеобразное впечатление производил этот человек на женщин. На краю Шварцвальда он уже лет десять жил в домишке матери, уйдя в свою науку. Здесь, под шум деревьев одичалого сада, он обитал совершенным пустынником среди своих книг и инструментов, не замечая волновавшейся кругом пестрыми красками жизни. Этому тридцатидвухлетнему мужчине необычайной эрудиции мир и люди были чужды. Женщины не играли в его жизни заметной роли, и когда ему приходилось с ними сталкиваться, он смущался, становился беспокойным, неразговорчивым.
Неудивительно, что женщины, привыкшие к веселому обществу и к ловким краснобаям, находили его старомодным. И всеже что-то пленяло их в этом человеке, еще молодом, но вдруг сделавшемся знаменитостью, благодаря великому сочинению, над которым он работал пять лет. Было в его существе что-то детское, какая-то застенчивость, это нежное, почти отроческое лицо с глазами совсем, совсем непохоже было на физиономии мужчин, самодовольно поглаживающих усы и умеющих улыбаться и любезно отпускать нелюбезности.