Певица, Сугальма Мир-Эддин, пела, как херувим, и сильфидой носилась по пышной сцене. Круглое зеркало или экран, смахивавший на зеркало, около метра диаметром стоял между комнатными растениями в нише на темной колонне. В этом чудесном экране отражалась вся сцена большой оперы Капштадта, важнейшего торгового города африканского Юга. Громкоговорящий телефон с полной отчетливостью передавал пение актрисы и игру оркестра, а на экране в уменьшенном виде, но со всеми красками, проходило все, совершавшееся на сцене.
Прелестная Мир-Эддин исчезла пестрым мотыльком в зеленой чаще леса, послышались апплодисменты публики. В эту минуту в дверь постучались.
— Войдите!
В дверной щели показалась голова отца.
— Ага! Упиваешься волшебными звуками? Это, кажется, Сугальма Мир-Эддин в арии Мотылька? Из коридора отлично все слышно. Но пойдем к столу, дитя мое, я привел с собой гостя.
— Ах, добрейший из отцов! Как жаль, я мало тебя увижу. Пойдут бесконечные разговоры о разной там технике и тысячи деловых мелочей! Ты знаешь, как неохотно я бываю при этом — и ведь ты же торжественно обещал избавить меня от таких заседаний!
— Совершенно верно, моя маленькая мечтательница! Но я только потому решил вытащить тебя из твоей тихой кельи, что на этот раз предстоит совсем другое. Очень интересная личность этот гость — немецкий ученый, с которым я нынче вечером провел пару занимательнейших часов. Это человек, который не просто говорит о технических изобретениях, о новых машинах, бурах, аэропланах, но обладает положительно сказочными познаниями и вынашивает в своем мозгу план неслыханной, изумительной смелости! Через несколько недель это будет знаменитейший человек во всем мире. К тому же, человек необычайной привлекательности, порою застенчивый, как красная девица!.
— Молодой?
— Ага! Дочь Евы проявляет свое любопытство! Нет, старый; старик около семидесяти лет. Напрасны будут все уловки кокетства!
— Ах, злой, нехороший папа! Ну, я иду.