Засмеявшись, седая голова с развевающейся седой бородой исчезла в дверной щели. Эдуард Готорн вошел в столовую. Баумгард поднялся со своего кресла.
— Вы уже здесь? Великолепно! Сядем же немедленно за стол. Сейчас подадут. Через минуту придет дочь.
— Надеюсь, я не причиню барышне беспокойства? Ужасно не люблю нарушать домашний покой ближнего!
— Мы живем очень замкнуто, Баумгарт, и в этом отношении — совсем не современные люди! Это мое единственное дитя; два года тому назад я потерял по несчастному случаю жену, прелестнейшую супругу и нежнейшую мать, и мы с дочерью до сих пор не можем оправиться от этого удара! По вечерам мы чаще всего сидим дома, усердно пользуемся оперным телефоном и теле-экраном, или что-нибудь читаем вслух по очереди, Забавляемся мы иногда также световым или слуховым калейдоскопом. Делами моя дочь совершенно не интересуется, да и технические разговоры, которые мне часто приходится вести со своими гостями, ей мало улыбаются — тем больше она рада будет слушать беседу с философом вашего калибра.
— Я плохой собеседник, Готорн, скорей молчаливый, чем говорливый. Я враг всяких салонных бесед. Всякое общество, если не ограничивается очень тесным, хорошо подобранным кружком, обязательно впадает в пошлый тон. Вот почему я ужасно необщительный человек.
— Мы такого же взгляда, особенно покойница жена, и эта особенность передалась дочери. Должно-быть, в немецкой душе есть что-то такое…
В этот момент в комнату вошла Элизабет Готорн. Гость поклонился. Легкая волна смущения пробежала по молодым людям. Элизабет и в самом деле ожидала увидеть перед собой ученого старца, немца с волнистой седой бородой, а Иоганнес Баумгарт, всегда испытывавший неуверенность в обществе дам, ожидал встретить, судя по возрасту отца, уже немолодую девушку.
Он назвал себя еще раз, снова поклонился, откинул со лба непокорную прядь и погрузился в молчание.
Но Элизабет Готорн ему понравилась. Свежее круглое лицо, нельзя сказать, чтобы особенно красивое, на котором выделялась только пара темно-карих глаз; пышная белокурая шевелюра над довольно крепким затылком; тесно облегающее серое бархатное платье с белым крахмальным воротничком и манжетами без всяких украшений, — такой предстала дочь Готорна перед ученым гостем. Во всем этом не было ничего вычурного и было в ее существе нечто, создавшее между ней и гостем известный контакт. Уже следующие слова Готорна раскрыли эту загадку.
— Вы можете разговаривать с моей дочерью по-немецки, Баумгарт! Родители моей жены были родом из Германии. Отец ее был врач, приехавший сюда для изучения одной тропической болезни. Он женился здесь, в Капштадте на дочери немца, сделался потом врачом немецкой колонии, а я, Эдуард Готорн, потомок чисто-английской фамилии, отнял у него его единственную дочь. Элизабет — копия ее. Иногда это меня даже пугает. Словно покойница ожила передо мной во всем цвете юности, когда я познакомился с нею на увеселительной прогулке по морю. О, счастливое, незабвенное время!