За ним в Зале Часов непрерывно, с неутомимой равномерностью, тикали колоссальные часы с секундным маятником, отклоняющиеся в течение месяца от истинного времени едва ли на десятую долю секунды. Возле трещала магнитная игла хронографа, отмечавшего на развертывающейся полоске бумаги сигналы времени, подаваемые человеком, сидевшим у телескопа; а рядом с телескопом жужжал нежной музыкой мотор электрического часового механизма, ведшего могучий инструмент по течению звезд.
— Итак, Граахтен, я кончаю свои измерения, и раз вы уж попали среди ночи ко мне на одинокие высоты Столовой горы, я вам покажу кое-что интересное. Подойдите ближе и посмотрите в трубу!
— Почтеннейший Роллинсон, как вы это легко выговариваете! Я не вижу ни вашей знаменитой трубы, ни даже конца телескопа в этой тьме кромешной!
— Но, дорогой мой, света я не могу пустить, иначе наш глаз ничего не разглядит. Осторожненько приближайтесь на мой голос, я вас подведу.
Бенджамин Граахтен подвигался, протянув руки перед собою, и, наконец, нащупал рукав знаменитого астронома.
— Так! Теперь опуститесь в это кресло. Осторожно! Как раз над вашим лицом находится стекло окуляра. Пощупайте-ка здесь! Теперь смотрите.
— Я ничего не вижу, кроме пары крохотных звездочек.
— Влево от них вы должны разглядеть матовое мерцание.
— Никаких следов!
— Да, милый друг, это не так просто! Присмотритесь хорошенько вашим прославленным журналистским оком, которое привыкло проникать в самые сокровенные вещи, — вот, в это местечко между звездами!